— Дарга, взгляните-ка на это! Читайте же. Вы видите, что Дондок пишет?

— А в чем дело? Покороче, если можно.

— Оказывается, мы с вами потакаем доктору в его стремлении разбазаривать государственное добро.

— Это что, заявление в партийную организацию?

— Да. В аймачный комитет партии. А копия — мне. Сам принес.

— Да что вы! — Шаравдо сморщился, словно хлебнул чего-то кислого. Нахмурился, покачал головой.

— Как себя чувствует Санжажав?

— Ему уже лучше. Уколы и лекарства помогли. Температура спала.

— О лошадях вспоминает?

— Вспоминает.

— Что это с вами сегодня? Каждое слово приходится из вас вытягивать.

— Он говорит, что кони все равно бы сдохли, поскольку сап — болезнь неизлечимая. А сыворотка только ускорила конец.

— Выходит, оправдывается.

— Да нет, он этого не говорил. Но я сам так думаю. Его долг, как врача, лечить. А вина его лишь в том, что он все это держал в секрете.

— Ну конечно! Ведь ни мне, ни вам он ничего не говорил. Верно?

— Верно, — со вздохом согласился Гунгажав. — Но это только нам с вами. А вообще-то он советовался. Письма писал ученым в столицу, просил помочь. Потом у него был свой план исследования этой болезни и методов ее лечения. Книг он сколько прочитал, да и лабораторных материалов накопил порядочно.

— Вы были у него?

— Был, сегодня. И я убежден, что, прежде чем ввести новую сыворотку, он проделал огромную подготовительную работу.

— Когда же он все это успел? Его ведь никогда не было на центральной усадьбе, как ни позови, всегда в разъездах.

— Человек, одержимый какой-нибудь идеей, всегда найдет время для ее осуществления. Он ведь не спал, не ел, не знал ни минуты отдыха. Знаете, Шаравдо-гуай, с первых дней приезда сюда он завел себе блокнот, в который записывал все сколько-нибудь значительные события в нашем госхозе, и хорошие и плохие. А сколько у него фотографий! По ним можно проследить, как развивается наше хозяйство, и запечатлел он на своих снимках не только успехи, но и недостатки. Поистине вездесущий парень. — Гунгажав улыбнулся.

— Вот чертяка! Славный он парень, но и покритиковать его есть за что. Как же все-таки с этим делом?

— Он сказал, что от его прививок погибло семнадцать лошадей — двенадцать сейчас и пять еще давно. Это бы ничего, только бы сап победить.

Они долго еще говорили о Санжажаве. Наконец решили подождать пока доктор выздоровеет, и обсудить этот вопрос с ним вместе.

И вот наступил день, когда Санжажав начал понемногу выходить на улицу и уже подумывал о возвращении на работу. Как-то раз, когда он был увлечен какой-то интересной книгой, за ним пришел рассыльный директора. Санжажав быстро оделся и пошел в правление. В кабинете директора его ждали Шаравдо и Гунгажав. Санжажав поздоровался и, не дожидаясь расспросов, сам завел разговор о случившемся.

— Я знаю, зачем вы меня вызвали. Я собирался к вам завтра. Сейчас в госхозе только и разговоров что обо мне. Что ж, я готов ответить за все, что случилось.

Болезнь, а главное, неудачи в его исследовательской работе расшатали нервы Санжажава, и он слова не мог сказать спокойно, говорил так, будто ждал, что именно в этот момент на него посыплются всякие несчастья. Он понимал, что положение очень серьезное и надо все спокойно объяснить, но не мог взять себя в руки.

— Хочешь шуметь — шуми, — сказал доктору Шаравдо и незаметно сделал знак рукой парторгу, — мы подождем, пока ты душу отведешь.

Эти слова немного охладили пыл доктора, и он, опустив голову, виновато произнес:

— Извините, погорячился. Я готов выслушать все, что вы мне сейчас скажете.

— Я знал, что парень ты умный. Ни при какой беде не надо терять голову. Давайте спокойно все обсудим. Прошу тебя, Санжажав, не волнуйся.

Гунгажав постукивал карандашом по столу, словно хотел сказать: правильно, Шаравдо, правильно.

— Отчего же все-таки подохли те двенадцать лошадей? И почему все сразу? Как ты считаешь? — спросил парторг.

— Скажу откровенно и думаю, что у вас нет оснований сомневаться в правдивости моих слов. Я использовал при лечении сапа свой собственный, еще никому не известный препарат. Но в этом особой вины я не вижу. Все равно те двенадцать, вернее, семнадцать лошадей сдохли бы, а в хозяйстве они были совершенно непригодны. Я, конечно, не рассчитывал, что эта сыворотка погубит их. А опыты я провожу уже несколько лет. И не собираюсь их бросать, хотя должен сказать заранее, что меня еще не раз может постичь неудача. Зато потом мы получим возможность излечивать сап.

— Постой, — перебил Санжажава директор, — мы вовсе не ставим тебе в вину твои опыты. Это дело нужное, черт тебя возьми. Мы готовы тебя всячески поддержать. Только вот что я хочу у тебя спросить: почему ты нам ничего об этом не говорил? Ведь речь тут идет о государственной собственности, а администрация госхоза — представитель государства.

— Да разве вы разрешили бы мне?

— Почему бы нет?

— Эх, товарищ директор, простых вещей вы не понимаете. Нет у вас такого права. Ведь лошади-то государственные. Разрешить мне могли только высокие инстанции. Вот и пришлось пойти на риск. Я рассчитывал, что в случае удачи все само собой разрешится.

— Разве нельзя было обратиться в те самые инстанции, о которых ты сказал? Неужели это так сложно?

— А кто бы вместо меня здесь работал, если бы я стал по своим делам в Улан-Батор гонять? Вы первый бы воспротивились.

Перед уходом парторг с директором посоветовали Санжажаву:

— Работай спокойно, а к этому вопросу мы еще вернемся.

— Поймите, товарищи, я старался делать для госхоза все, что в моих силах. Так неужели мне могут запретить мои исследования?

— Постараемся решить этот вопрос по всей справедливости, — ответил Гунгажав, — учитывая, разумеется, государственные интересы. Ты, Санжажав, не беспокойся. Работа у всех у нас нелегкая. Надо уметь преодолевать трудности. И еще советую тебе — распланируй свое время так, чтобы ты мог хоть немного отдыхать. Мы вовсе не хотим, чтобы всеми уважаемый доктор превратился в ходячую тень.

Домой Санжажав возвращался с легким сердцем. А Шаравдо и Гунгажав долго еще сидели в кабинете и думали об одном и том же. Первым заговорил парторг:

— Товарищ директор, это ведь очень важная проблема! И просто так, одними разговорами ее не решить. Давайте запросим центр, пусть пришлют нам компетентных людей. Они помогут нашим специалистам. Галсандагва тоже занимается исследовательской работой.

На том они и порешили. Узнав об этом, Санжажав обрадовался — возможно, сюда приедут его бывшие преподаватели. Вот было бы здорово!

* * *

Санжажав еще ощущал слабость во всем теле, но сидеть дома больше не хотел. Несмотря на советы врача и уговоры Долгорсурэн, немало пережившей за эти дни, он вышел на работу. Первым долгом он решил съездить в отару, а пока ему готовили лошадь, зашел к себе в лабораторию. Тут и нашел его Намдак-гуай. Он сел на краешек стула и долго мялся, задавал всякие вопросы, прежде чем решился спросить о главном. Наконец он набрался духу:

— Сынок, что же это такое творится? Что у тебя происходит?

На добром морщинистом лице Намдака были растерянность и беспокойство.

— А что?

— Разве ты не знаешь? На ферме только и разговоров о том, как ты коней загубил. Правда это?

Чувствуя, как вздуваются вены на висках и каким тесным стал вдруг воротничок, Санжажав встряхнул головой, будто хотел сбросить с себя невидимую тяжесть.

— Так и говорят, что загубил? Конечно, это правда. А разве вы не знали? — Он криво улыбнулся.

— Что — правда?

— А то, что я лечил лошадей от сапа и многие из них подохли. Вот и все.

— Как же так, сынок? Беда какая! Почему же они подохли?

— Я хотел их вылечить, приготовил сыворотку. Но одни от этой сыворотки выздоровели, а другие подохли.

— Вот это уже другой разговор. А Дондок сказал, что ты нарочно их загубил. На собрании сказал, и все там тебя ругали на чем свет стоит.

— Что поделаешь!

— Нельзя так, Санжажав, — сказал Намдак-гуай с тревогой в голосе, и Санжажав поспешил успокоить его:

— Да вы не беспокойтесь за меня, Намдак-гуай! Как говорится — на чужой роток не накинешь платок. Опыт мой удался только наполовину. Но истинную причину падежа я все же найду. Все силы приложу, а своего добьюсь.

На несколько секунд наступило молчание. Затем Намдак-гуай поднялся со стула и сказал:

— Почему же тогда люди болтают про тебя? Нехорошо это. — Он подошел к Санжажаву, положил ему на плечо свою большую руку. — А не могут на тебя в суд подать? Что-то Дондок говорил об этом.

— Вряд ли. — И Санжажав еще раз все подробно объяснил Намдаку.

— Я-то хорошо знаю, что ты стараешься ради пользы дела. Так что не падай духом, сынок. Все обойдется.

— И я так думаю. Заходите к нам вечерком. Мы с женой всегда вам рады, вы ведь знаете.

— Ох, хоть полегчало малость. А то приезжаю из города — и на тебе! Я вчера хотел прийти, а потом смотрю, поздно, малыш у вас, думаю, еще разбудишь. Еле утра дождался. Ну, бывай здоров, сынок, я пошел, машиной надо заняться. Что случится, дай мне знать. Я — человек немолодой, опыт кое-какой имею и уж чем-чем, а советом всегда помогу.

После ухода Намдака Санжажав некоторое время стоял в раздумье. Он сильно осунулся после болезни, на лице проступила желтизна, едва заметная морщинка между бровями превратилась в глубокую складку. Выдержишь ли ты это первое в твоей жизни серьезное испытание, Санжа? Однажды ты думал, что уже прошел через это испытание, поборов вспышку сибирской язвы. Это было, когда ты только приехал в госхоз. Но вот на твоем пути встали новые трудности. Не обойти их пешком, не объехать на резвом коне. Да ты и не хочешь этого. Ты стремишься их победить. А чтобы победить, нужны сила воли, твердость духа и вера в правильность избранного пути. Санжажав прислонился к столу — немного кружилась голова, напрасно он сегодня не притронулся к завтраку, права была жена, когда уговаривала его поесть. «Мне трудно судить тебя, Санжажав, ты ведь мой муж, но я считаю, что тебе просто необходимо доказать свою правоту, и ты сумеешь это сделать». — «А при чем же здесь еда?» — спросил он. «А при том, что ты с ног свалишься. Я еще должна тебе это объяснять!» Она всегда была права, его Долгорсурэн. Он совсем раскис, а его ждет столько дел. Что это долго не ведут коня? Давно ведь пора на работу.

На землю лег первый снег. Свирепствовавший в последние дни ветер утих. Морозный воздух был напоен каким-то особым зимним ароматом, и хотелось без конца вдыхать его. По первопутку побежали следы лис и волков. По ним старшие пастухи определяли, насколько велика опасность. С наслаждением ощущая, как лицо пощипывает морозец, Санжажав понукал коня. Когда он приехал в отару к Цэдэву, то увидел, что овцы его свободно разгуливают неподалеку от юрты. Доктора встретила мать Цэдэва. Она обрадовалась ему как родному, тотчас повела к себе в юрту, усадила на почетное место. Вмиг перед Санжажавом появились закуски и чашка горячего чая. Женщина угощала так сердечно, а Санжажав так проголодался, что ему ничего не оставалось, как приняться за еду. Пока он уписывал за обе щеки разную снедь, женщина рассказала ему, как они с сыном живут, потом спросила:

— Почему ты так долго у нас не появлялся? Мы каждый раз тебя вспоминаем, а ты совсем нас забыл. Жена здорова? Сынок как? Все в порядке? Ну и слава богу.

— Почему овец в сарай не загнали?

— Цэдэв не велел. Говорит, они там сбиваются в кучу и жарко им. А от тесноты приплод могут выкинуть. Да и шерсть у овец желтеет. Подстилка быстро намокает. Поэтому днем овец лучше на волю выпускать. Я и сама так думаю.

— А Цэдэв где сейчас?

— На ферме. Вот-вот должен вернуться. Он теперь всегда делом занят. Меня уговаривает, чтобы я побольше дома сидела. Я, говорит, мама, сам все сделаю. Не успеет вечером домой вернуться, как начинает сено таскать, стойла отеплять, помещение для зимнего окота овец готовить. А то на ферму едет, на собрание. Не нарадуюсь я на сына. Так он у меня старается.

— Очень рад за вас. Я всегда говорил, что из Цэдэва человек выйдет, и не ошибся.

— Это вам спасибо, доктор. Сколько я от него горя натерпелась. А теперь Цэдэва не узнать!

— Не во мне одном дело. Главное, человек понять должен, что нельзя жить бездельником, за счет других.

Санжажав хотел было пойти взглянуть на овец, но в это время в юрту вошел Цэдэв. Радостная и чуть застенчивая улыбка заиграла у него на губах при виде желанного гостя.

— Я видел, как вы подъезжали. Но пришлось задержаться, несколько овец отбилось, я их искал, и потом надо было всю отару пригнать поближе к дому, чтобы вам удобнее было, — не переставая улыбаться, рассказывал Цэдэв. Но вот неожиданно улыбка сбежала с его лица.

— Ты что, Цэдэв?

— Вчера сюда приезжал Дондок. — Цэдэв замолчал.

— Ну и что, говори, не бойся!

— Замучил он меня, настоящий допрос мне устроил. Даже прошлый год вспомнил: чем овец лечили, какое им лекарство давали? Какой падеж был, какой отход молодняка? Всем интересовался. А под конец даже акты ваши потребовал. Я не хотел давать, какой он мне начальник, а он пристал с ножом к горлу — дай, и все. Ну, я и дал. Листал он их, листал, все чего-то выискивал. А потом спрашивает, не заметил ли я в поведении доктора чего-нибудь подозрительного. Тут я разозлился и сказал, чтобы он не смел так о вас говорить. С тем он и уехал.

Санжажав понял: тучи над его головой сгущаются — Дондок, видно, всерьез решил доказать, что доктор совершил преступление, и все же Санжажав спокойно спросил:

— А еще что он говорил?

— Как будто ничего особенного. Ах да, еще он допытывался, за что мне благодарность дали и премию.

«Кажется, Дондока интересует мое отношение не только к животным, но и к людям тоже», — подумал Санжажав.

— Не понравилось мне это, — сказал Цэдэв, — уж не за дурака ли он меня принимает? А я ведь сразу смекнул, в чем дело: утопить он вас хочет, вот что, потому и выспрашивает, что да как. Эх, и расстроился же я, доктор!

Ну и денек выдался! С утра пришлось утешать Намдака-гуая, теперь Цэдэва.

— Не беспокойся. Ничего у него не выйдет. Что бы ни случилось, я за себя постоять сумею. Правду всегда доказать можно.

Цэдэв в раздумье покачал головой. Нет, от такого, как Дондок, всего можно ожидать.

— Ладно, лучше пойдем работать. Дни короткие, надо управиться до темноты.

Они вышли из юрты. Санжажав осмотрел каждую овцу, заглянул в каждое стойло. Затем взял у Цэдэва блокнот и подробно записал все свои указания.

— Главное — чистота, — сказал Санжажав.

Сумерки уже опустились на степь, когда Санжажав стал собираться в обратный путь.

— Что еще у тебя? — спросил он, садясь в седло и заметив, что Цэдэв стоит в нерешительности.

Оглянувшись на мать, Цэдэв тихонько попросил:

— Поедете во вторую бригаду, отдайте, пожалуйста, Ринчинханде это письмецо. — Он достал из-за пазухи конверт и протянул Санжажаву.

— Непременно отдам. На этих днях я там буду. Может, ей так что-нибудь передать? Не стесняйся, я скажу.

Цэдэв колебался, и, к своему удивлению, Санжажав увидел, как парень провел рукой по лицу, будто стирая с него непрошеную краску. Несмотря на холод, вся кровь бросилась Цэдэву в лицо. Но Санжажав сделал вид, что ничего не заметил, простился и уехал. Сумерки окрасили степь в лилово-синие тона. Под копытами коня поскрипывал снег. От падей тянуло ветром.

В водовороте времени прошедшие события постепенно утрачивают свою остроту, словно бы отодвигаются на второй план, а как известно, все, что находится вдалеке, не имеет четких очертаний. Все же чувство смутной тревоги и неудовлетворенности, поселившееся в душе Санжажава, не убило в нем стремления во что бы то ни стало довести начатое до конца.

Однажды, когда Санжажав обследовал верблюжье стадо, за ним прислали верхового — бойкого, смышленого паренька. От лошади его шел пар — видно, всю дорогу она бежала рысью.

— Вчера вечером, — рассказал паренек, — из Улан-Батора приехали двое: государственная ветеринарная комиссия. Вы должны срочно вернуться на центральную усадьбу.

Как ни старался Санжажав побыстрее закончить свои дела, но управился нескоро. Хмурый день уже сменили ранние зимние сумерки, когда Санжажав приехал на усадьбу. Почему-то он был уверен, что из двух членов комиссии один непременно его университетский преподаватель Гомбожав. Это было бы здорово! Санжажав только посмотрит на него и сразу поймет, одобрит учитель своего бывшего ученика или нет. Уж Гомбожав не станет допытываться, кто дал Санжажаву право по собственной воле лечить коней, больных сапом, потому что знает, в чем долг ветеринарного врача. А вдруг он все же спросит об этом? Что тогда? Признать себя побежденным? Ни в коем случае. Недаром говорят: семь бед — один ответ.

Не заходя домой, Санжажав отправился прямо в гостиницу. У крыльца стоял ГАЗ-69. Дежурная показала Санжажаву номер, в котором остановились приезжие. С замиранием сердца он постучал. Дверь отворилась — перед Санжажавом стоял… Норолхожав. Санжажав опешил и попятился назад.

— Куда ты, Санжа?

Все еще не веря собственным глазам, Санжажав вошел. Перед ним действительно стоял Норолхожав.

— Да-да, это я, собственной персоной, — словно угадав мысли Санжажава, сказал Норолхожав.

Санжажав оглядел друга. Поверх рубашки на нем была безрукавка, подбитая белой мерлушкой. На ногах — гутулы из черного собачьего меха.

Друзья обнялись. Усадив Санжажава, Норолхожав несколько раз прошелся по комнате, потом подошел к другу, взял его за плечи, заглянул в глаза.

— Что тут с тобой стряслось, дружище? Допрыгался?

— Погоди ты. — Санжажав досадливо махнул рукой, а в голове вертелась одна-единственная мысль: Гомбожав не приехал.

Норолхожав повторил свой вопрос.

— Да ничего со мной не стряслось. Скажи лучше — как Цэрэндулма, в прошлый раз я так ничего и не узнал от тебя.

— А что Цэрэндулма? Все такая же красотка, еще лучше стала.

За окном кружились белые мухи — пошел снег. Но Санжажав ничего не видел. Память о дружбе, чистой и красивой, человек часто проносит через всю жизнь, сквозь все тревоги и волнения, и всякий раз воспоминание о ней приносит счастье. Но, может быть, Цэрэндулма стала совсем другой. Ведь годы могут изменить не только внешний облик человека, но и его взгляды, характер.

— Санжа! — Норолхожав вывел друга из раздумья.

Санжажав нехотя повернулся к нему.

— Ты бы все же рассказал, как вы живете.

— Мы-то хорошо, а ты как? Ради тебя я, собственно, и приехал в ваш госхоз. Надеюсь, ты понимаешь, что значит для ученого бросить все и приехать по первому зову друга.

— Мне и в голову не могло прийти, что ты приедешь. Ведь комиссию не я назначал.

— Ты, кажется, не очень рад моему приезду?

— Ну это ты напрасно говоришь. Просто я рассчитывал, что кто-нибудь из наших преподавателей приедет.

— Гомбожав бакша{22} собирался, но когда в министерстве решался этот вопрос, я посоветовал не включать его в комиссию. Я подумал: учебная нагрузка у него большая, а в любой сложной ситуации я разберусь не хуже его и, уж во всяком случае, помогу тебе выпутаться из беды. Ты почему хмуришься, Санжа? Неужели ты и в самом деле мне не рад? Что же, я как приехал, так могу и уехать.

В голосе Норолхожава звучала обида. Он хотел еще что-то сказать, но, видно, передумал и лишь огорченно вздохнул. Тут Санжажав спохватился. «Нельзя так, — говорил он себе, — ничего теперь не сделаешь. Конечно, я рад видеть своего друга, но вряд ли Норолхо разрешит мои сомнения. Он скажет то же, что говорил в прошлый раз. Только почему он все время бегает по комнате?» Санжажаву стало бы легче, если бы Норолхожав хоть на минуточку присел. А то ходит взад и вперед и руки потирает, будто ему холодно, хотя в комнате совсем тепло, Санжажав даже ворот расстегнул — так ему было душно, и вытер пот со лба. Наконец Норолхожав перестал бегать и сел на стул, положив ногу на ногу и небрежно откинувшись на спинку.

— Я здесь не один, — сказал он, — со мной приехал очень опытный врач-ветеринар. Большой практик. Сейчас он придет. Вот ты и расскажешь нам, что произошло с тех пор, как мы виделись с тобой два месяца назад.

Вскоре действительно пришел врач, о котором говорил Норолхожав, — статный, высокого роста мужчина. Он крепко пожал Санжажаву руку.

— Поговорим сейчас, или, может быть, уже поздно? — обратился он к Санжажаву.

— Можно и сейчас, — ответил Санжажав, хотя больше всего на свете ему хотелось в эту минуту очутиться одному и собраться с мыслями, прийти в себя после того разочарования, которое он испытал, узнав, что не приехал Гомбожав.

Однако разговор был неизбежен. «Чем скорей — тем лучше», — мелькнуло у Санжажава, и он подробно, останавливаясь на каждой детали, рассказал о своих экспериментах. Приезжий врач слушал очень внимательно, не перебивая. Когда Санжажав кончил, он достал записную книжку и стал задавать ему вопросы. Его интересовало все — и причины, побудившие Санжажава взяться за это, казалось, безнадежное дело, и состав новых препаратов, и дозировка и продолжительность действия сыворотки. Норолхожав не вмешивался в разговор и все время сидел молча. Наконец он не выдержал и взглянул на часы.

— Поздно уже! Не пора ли кончать?

Санжажав потер ладонью потный лоб, кивнул головой.

— Да, чуть было не забыл. Тебе жена письмо прислала.

Норолхожав вытащил из внутреннего кармана бумажник, пошарил в нем.

— Вот, получай!

Санжажав взял письмо, простился и ушел. Ветер швырял ему в лицо целые пригоршни колючего снега, лез за воротник. На секунду затихал, словно для того, чтобы набраться сил, и снова толкал в грудь, путался под ногами, мешая идти. Освещенные окна домов казались бледными, тусклыми пятнами. Еще немного — и поселок погрузится в сон, убаюканный свистом вьюги. Санжажав пошел быстрее. Жена и сын, наверное, уже спят. Сейчас он войдет в дом, в сенях стряхнет снег и тихонько, стараясь не скрипеть дверью, пройдет на кухню. Там всегда найдется, что поесть. Он почувствовал, что сильно голоден. Но, к его удивлению, Долгорсурэн и не думала ложиться, только сынишка сладко посапывал в своей кроватке. Долгорсурэн быстро разогрела ужин, вскипятила чай. Она была очень серьезна, видимо, уже знала о приезде комиссии. Санжажав ел машинально, не чувствуя вкуса еды, и вскоре отложил ложку.

— Комиссия из центра приехала.

— Знаю. Еще вчера. А как ты думаешь, Санжа, этот твой друг, кандидат, и в самом деле поможет тебе? Что-то не верится.

Но муж молчал, и она продолжала:

— Только не вообрази, что я плохо отношусь к твоим друзьям. Думаешь, я не заметила, как он на меня поглядывал? Так и чувствовалось, что он считает меня не парой тебе. Второй день он в госхозе, а к нам и не заглянул. Говорят, Дондок-гуай к нему приходил. И не раз.

— Что ты сказала?

— Дондок-гуай, говорю, с твоим приятелем побеседовал, с самого утра в гостинице торчит, представляю, как они там тебе косточки перемывали.

— А Норолхо ни словом не обмолвился об этом.

— Видишь, не зря, значит, недолюбливаю я твоего дружка.

Долгорсурэн подошла к мужу, ее глаза светились нежностью и заботой, прижалась гладкой теплой щекой к его лицу.

«Может, сказать о письме Цэрэндулмы?» — подумал было Санжажав. Но внутренний голос предостерег его: еще неизвестно, как отнесется к этому Долгорсурэн. При всей мягкости своего характера Долгорсурэн была очень ревнива, и только в последнее время она стала спокойнее, не стоило будить в ней ревность. Поэтому Санжажав так ничего и не сказал, только ласково погладил жену по плечу. Потом долго стоял у кроватки сына и слушал, как он ровно и спокойно дышит, как чмокает во сне маленькими, капризно сложенными губками. От кроватки веяло миром и теплом.

— Давай спать, Долгорсурэн, мне завтра рано вставать.

— Ты спокоен, дорогой?

— Конечно.

— Ты спишь, Санжа?

— Засыпаю. И ты спи.

Письмо от Цэрэндулмы он прочитал рано утром, когда Долгорсурэн еще спала. Вначале было несколько фраз об Улан-Баторе. О том, как растут там новые дома. Как открываются магазины. Затем шло главное:

«Недавно я разговаривала с Гомбожавом и Мунхбатом, они одобряют твои исследования и верят в их успешное завершение. Конечно, это трудно, но они сказали, что ты никогда не боялся трудностей, и просили передать, чтобы ты не унывал и продолжал начатое дело. Выше голову, Санжа!»

Санжажав положил письмо на стол и сидел задумавшись. Он даже не заметил, когда проснулась Долгорсурэн.

— Ты что это вскочил ни свет ни заря?

— Почитай, что пишет мне Цэрэндулма. Тогда ты, может быть, не будешь плохо думать обо всех моих друзьях, — сказал он, садясь на край постели.

По мере того как Долгорсурэн читала, лицо ее все больше и больше светлело.

— Молодец твоя Цэрэндулма. С удовольствием познакомилась бы с ней.

Санжажав посмотрел в окно. Метель утихла. Выглянуло солнце. От его лучей снег казался красноватым.

На душе у Санжажава стало вдруг хорошо и покойно.

* * *

После завтрака Санжажав пошел в контору к директору, чтобы сообщить ему о результатах последней поездки по участкам, а также поделиться своими соображениями о мерах по оздоровлению животных. От директора он отправился к Галсандагве. Тот встретил его настороженно. «Боится, что я буду обвинять его в гибели лошадей», — подумал Санжажав. И словно в подтверждение его мыслей, Галсандагва сказал:

— Боюсь, что ты в тот раз перестарался, Санжажав.

Санжажав отнесся к этому заявлению равнодушно. «Неплохой парень, а вечно чего-то боится».

— Я ни на кого не собираюсь взваливать ответственность за случившееся, — мягко сказал Санжажав, — можешь не волноваться. «Видно, Дондок-гуай и здесь успел побывать».

По дороге в гостиницу Санжажав лицом к лицу столкнулся с заведующим фермой. Дондок холодно поздоровался с Санжажавом и метнулся в сторону, словно кошка, застигнутая хозяйкой на месте преступления. Санжажава так и подмывало спросить: «Ради чего вы весь этот шум подняли, уважаемый дарга?» Но он сдержался и прошел, даже не оглянувшись. У высокого крыльца гостиницы Санжажав замешкался, а потом вдруг решительно повернул прочь.

В клинике с утра было тихо. Санжажав прошел прямо к себе в кабинет и в который раз принялся сызнова изучать результаты своих опытов. За этим и застал его Норолхожав, который пришел сюда вместе с другим членом комиссии. Санжажав поднялся им навстречу, принес стулья. Первым нарушил молчание Норолхожав. Искоса поглядывая на друга, он начал издалека:

— Говорят, твоя жена — превосходная музыкантша. Счастливчик, ты можешь наслаждаться музыкой Паганини.

«А ты думал, что худон — это необитаемый остров», — хотел было ответить Санжажав, но вместо этого неожиданно для самого себя сказал:

— Брось шутить, Норолхо.

— Я и не думал шутить.

— Это ведь не серьезно. Ознакомить вас с постановкой ветеринарного дела, товарищи?

— К чему такая официальность, Санжа? Кроме того, мы не спасательная команда и не можем давать советы в каждом отдельном случае, когда тебя постигает неудача.

Санжажав посмотрел на приезжего врача. Но тот молчал.

— Вы бы все же взглянули. Рядом с этой комнатой моя скромная лаборатория.

— Брось, Санжа, нет у нас на это времени.

— А я посмотрю, разрешите? — неожиданно сказал приезжий доктор.

— Пожалуйста, пройдите. Там сейчас фельдшер. Я вас еще не познакомил, но он все вам покажет.

— Оставьте, коллега, — остановил доктора Норолхожав, — это ни к чему. У нас несколько иная задача. Не будем же тратить время впустую!

— Я все же полюбопытствую, — возразил приезжий врач и направился в лабораторию.

Санжажав удивленно взглянул на Норолхожава.

— Если вы хотите разобраться в этом деле, то прежде всего должны помочь мне найти ошибку в моих опытах, а потом сказать: заниматься мне ими дальше или бросать. А ты, Норолхо, ведешь себя как судья. Напрасно. Я пока не подсудимый.

— Зачем сердиться, Санжа? Наши обязанности мы хорошо знаем. Дело твое серьезное, и мы не можем размениваться на мелочи.

Больше всего Санжажав боялся формального, чиновничьего подхода к делу. И вот пожалуйста! Заныло сердце, будто его сжала чья-то беспощадная рука, в глазах потемнело.

— Начинай же свою обвинительную речь, Норолхожав, — резко сказал он.

— Что ты так хорохоришься? Славы дурной испугался? Поздно спохватился. На каждом перекрестке о тебе говорят. Твой авторитет…

Тут Санжажав так посмотрел на Норолхожава, что тот невольно съежился и замолчал.

— Послушай, Норолхожав, я — не ты, за дутым авторитетом не гонюсь. И за незаслуженной славой — тоже. Поступай как знаешь. А меня оставь в покое.

В это время в комнату вошел приезжий врач.

— Да у вас прекрасная лаборатория! И оборудование богатое, отличное! Откуда вы его взяли?

— Собрал, — хмуро ответил Санжажав. — На городской базе заказывал, — и криво усмехнулся, — да ничего у меня не вышло, и оборудование не помогло.

— Дорогой мой, — мягко проговорил Норолхожав, — разве в прошлый свой приезд я не предостерегал тебя? Не говорил, что вся твоя затея яйца выеденного не стоит? Не послушался, теперь пеняй на себя.

В тоне Норолхо Санжажав услыхал насмешку и скрытую угрозу.

— Ты просто не пожелал понять меня. Чего же в таком случае стоил твой совет? Ты предложил, чтобы я, словно аист, спрятал голову под крыло и вообразил, что меня не увидят. Но я предпочел послушаться своей совести.

— Мы не вынесем никакого решения, пока досконально во всем не разберемся. Но картина, пожалуй, уже ясна. Мы успели познакомиться с кое-какими материалами, поговорили с народом, посоветовались. Ты ведь знаешь, что в таких делах очень важно советоваться с народом?

«Что же это, Дондок — народ?» — подумал Санжажав с горечью. И сказал вслух:

— Ты не мог все проверить за такой короткий срок. Я буду протестовать.

— Ага, значит, тебе уже известны результаты проверки? Прекрасно! Но знай — я человек прямой и честный, — из-за твоего, с позволения сказать, препарата погибло семнадцать вполне здоровых лошадей. Шутка ли!

— Ты не точен.

— Поправь меня.

— Кони эти все равно погибли бы. У них был сап в тяжелой форме. Сыворотка ускорила конец. Вот и все.

— Это еще не доказано. А значит, и не достоверно. На безрыбье, говорят, и рак — рыба. Ветеринара здесь не было, ты приехал и почувствовал себя полным хозяином, вот и натворил дел без ведома свыше. Это самоуправство, ноздревщина, безответственность, халатность…

— Договаривай.

— И если хочешь — преступление.

Язвительный тон, которым были произнесены последние слова, окончательно вывел из себя Санжажава. Приезжий врач с изумлением следил за ним — спокойный, выдержанный человек вдруг словно превратился в барса, готового к прыжку!

— Ты не ученый, а последний бюрократ! — выкрикнул он, наступая на Норолхожава.

— Успокойся, дорогой — испуганно пробормотал Норолхожав, на всякий случай отступая к двери. — Ты же знаешь, я всегда был объективен, справедливость для меня превыше всего, даже дружбы.

— Ты объективен? Формалист, вот ты кто!

Санжажав вдруг устало махнул рукой и замолчал. Он мог бы напомнить Норолхожаву, что тема его диссертации меньше всего нужна науке, зато помогла Норолхожаву сделать карьеру. О чьих интересах он тогда думал? Во всяком случае, не о государственных. А еще кричит о справедливости.

Да, все оказалось гораздо хуже, чем он предполагал. И все-таки надо держать себя в руках. Волноваться — значит признать себя виновным. Санжажав так сжал кулаки, что ногти впились в ладони.

— Мне кажется, в комиссию надо было назначить людей более компетентных, — сказал приезжий врач. — При подобных обстоятельствах очень трудно установить истину.

— Вы думаете, в центре станут создавать новую комиссию? Зря тратить народные деньги? Нет, мы свой долг выполним. Я сегодня же составлю акт, а завтра мы принесем его товарищу Санжажаву на подпись.

— Я, пожалуй, воздержусь пока от выводов, — сказал приезжий врач. — Изложу свое мнение особо. Я вам еще вчера говорил об этом, товарищ Норолхожав. Так что уж меня увольте, прошу вас.

— Ладно, как хотите. Так вот, товарищ Санжажав, завтра утром прошу вас быть на месте. Подпишите акт.

— Ладно, — угрюмо ответил Санжажав, — а сейчас прошу не мешать мне работать.

— Ты гонишь нас? Так я и знал. Какой же ты мелочный, Санжа! Напрасно Цэрэндулма тебя всегда защищает.

— Она совсем другой человек. Не чета тебе. На ее месте я бы и дня с тобой не прожил, — зло сказал Санжажав и, чувствуя, что говорит совсем не то, поправился: — Во всяком случае, постарался бы на тебя повлиять.

— Извини, но моя личная жизнь тебя не касается. Завидуешь? Впрочем, ты всегда завидовал мне. А может, и того хуже — ненавидел?

— Больше ни в чем ты меня не подозреваешь?

* * *

На другой день Норолхожав принес Санжажаву акт и, пока тот читал, не сводил глаз с его лица. Однако Санжажав ни одним движением не выдал своих чувств, хотя акт ошеломил его. Он, конечно, знал, что хвалить его не будут. Ведь только вчера Норолхожав высказал свое отношение к этому делу. И все же… Аккуратно — буква к букве — беспощадные строчки, выведенные хорошо знакомой рукой. От этого было еще горше. В акте говорилось, что ветеринарный врач госхоза «Три источника» товарищ Санжажав исключительно в корыстных целях, рассчитывая получить ученую степень, дважды применил при лечении больных сапом лошадей ранее нигде и никем не апробированный препарат; в результате допущенной халатности, которую можно назвать преступлением, погибло семнадцать здоровых лошадей. Далее говорилось, что ветеринарный врач Санжажав скрыл оба эти случая от администрации, а в актах указал, что лошади погибли от сапа. Государственная комиссия считает действия ветеринарного врача Санжажава преступными.

Санжажав дважды перечитал документ, от которого теперь зависела судьба его исследовательской работы, ставшей частью всей его жизни. Он поднялся из-за стола и, в упор глядя на Норолхожава, сурово сказал:

— Вы подошли к моему делу крайне несерьезно. Кому-то поверили на слово, а со мной даже толком не побеседовали. Хотите уйти от главного, ответственности испугались? Ваш акт никуда не годится. Он затемняет, искажает факты. Я категорически протестую. Это мое последнее слово. Кстати, вы беседовали с руководством госхоза?

— Это вовсе не обязательно. А что акт мой пришелся вам не по вкусу, это дело ваше. Я написал сущую правду. И будь у вас хоть капля здравого смысла, вы не стали бы лезть на рожон. Как говорится, повинную голову и меч не сечет. А вы стараетесь увильнуть от ответственности. Стыдитесь!

Голос Норолхожава дрожал от негодования, тонкие ноздри его раздувались.

— Вот каким вы стали, Норолхожав. Кто мог подумать… — задумчиво произнес Санжажав, испытывая смешанное чувство грусти, жалости и отвращения. У него слегка кружилась голова, хотелось настежь распахнуть окно и вдохнуть свежий воздух. Однако ноги, как назло, будто приросли к полу и не повиновались.

Он не отрывал глаз от Норолхожава. Дорого бы он дал за то, чтобы все это оказалось дурным сном. Но это было явью, перед ним стоял его закадычный друг, который вынес ему смертный приговор. Впрочем, посмотрим еще, кто окажется правым. Норолхо был очень бледен. Санжажав впервые заметил, что глаза у него желтые, с беспокойно бегающими зрачками.

— Как же ты дошел до этого? — спросил Санжажав.

— Сейчас речь идет не обо мне. Вы, кажется, изволили («Слово-то какое подобрал — изволили!») выразить недовольство нашим заключением, обжалуйте его в любую инстанцию. Это ваше право.

— А вы что скажете? — обратился Санжажав ко второму члену комиссии, который в нерешительности стоял в дверях.

— Я еще вчера говорил, что у меня несколько иное мнение. Хотя многое и для меня остается загадкой. Товарищ Норолхожав требует, чтобы я подписал акт. Возможно, я это сделаю, но с оговоркой.

— Что ж, мне остается лишь поблагодарить вас за искренность.

Санжажав сделал шаг и нечаянно оказался рядом с Норолхо, тот невольно заслонил лицо. Санжажав рассмеялся.

— Не бойся, не ударю. Иди своей дорогой.

Не глядя на Санжажава, Норолхожав, стараясь придать своему голосу мягкость, сказал:

— Полагаю, что вам хоть и не нравится акт, а подписать его придется. Пожалуйста, поставьте здесь ваше имя.

Санжажав еще раз пробежал глазами четыре густо исписанных страницы и на последней размашистым почерком написал:

«С материалами акта и его выводами согласиться не могу, поскольку они не соответствуют истине. Санжажав».

Прочитав это, Норолхожав деланно засмеялся:

— Советовал бы вам согласиться. Как бы не пришлось впоследствии раскаяться. Может, передумаете, пока не поздно?

Но не таков был Санжажав, чтобы испугаться громких слов, которыми прикрывался наглый демагог и бюрократ. Санжажав прищурился и неожиданно присвистнул.

— Нет, и еще раз — нет!

Тут Норолхожав дал волю своему озлоблению. Он вернулся от дверей и, захлебываясь от ненависти, крикнул:

— Никогда, слышишь, никогда из тебя не выйдет ученого! Ученым надо родиться! Куда же ты лезешь, дурак, слепец?! Остановись, пока тебя не упекли за решетку!

Он задыхался от ярости и не выбирал выражений. Санжажав, напротив, был удивительно спокоен. Первым его побуждением было указать на дверь распоясавшемуся чиновнику. Но он этого не сделал. Он только повернулся к Норолхожаву спиной и стал вполголоса напевать какую-то песенку — о весне, о степном раздолье. Норолхожав вышел, хлопнув дверью так, что жалобно зазвенели стекла.

Чувствовал он себя отнюдь не победителем. На душе было прескверно. Поймав на себе сочувственный и в то же время укоризненный взгляд своего спутника, Норолхожав зло бросил: «Перемелется — мука будет», — на что тот ничего не ответил, лишь вздохнул и покачал головой.