В этом году стояла чудесная теплая осень, сухая и безветренная. Не часто баловала так природа здешние места. «Настоящее бабье лето», — думал Санжажав, сидя за рулем мотоцикла.

Он объезжал участки. У подножия горы встретился с Шаравдо. Директор сошел с коня, крепко пожал Санжажаву руку.

— Отдохнем немного?

Сели прямо на землю, на желтую, давно не мытую дождем степную траву. Закурив сигарету, директор спросил:

— Участки объезжаешь? Ну, как там дела?

Санжажав засмотрелся на директорский профиль, резкий, будто высеченный из камня.

— Простите, что вы сказали?

Шаравдо повторил вопрос.

— Все благополучно, если не считать, что подготовка зимников несколько затянулась.

— Это плохо. Надо срочно принимать меры.

— А вы, дарга, куда едете?

— Да вот побывал в двух соседних объединениях. Договорились — мы даем им овес, а они нам — телеги с быками. До холодов надо бревен привезти побольше. А то пойдут дожди, и останутся строители без материалов. А зима после такой осени, наверное, суровая будет.

— Может, своими силами обойдемся?

— С тяглом плоховато. Не хватает. Сейчас верблюды и быки возят сено, да и на зимники без них не переедешь. А о машинах и говорить нечего, их никак не хватает. Ведь даже воду из реки на машинах возят.

— Вот это зря, товарищ директор. А что, объединениям, наверное, выгодно было заключить с нами такой договор?

— Что за ерунду ты городишь, доктор! Польза и им и нам.

— Но разбазаривать государственные средства…

— Я хочу, чтобы мы сотрудничали с объединениями. Повторяю, что выгода от этого обоюдная.

— Только при этом нельзя забывать об интересах собственного хозяйства. Ведь у нас много внутренних резервов. И по пустякам обращаться за помощью не следовало бы. Может быть, объединениям самим быки нужны. Даже наверняка нужны. А вы приехали, нажали своим авторитетом, и пожалуйста…

— Постой-ка, — прервал Санжажава директор, — погоди маленько.

Грузный Шаравдо неожиданно легко поднялся с земли, взял шляпу, нахлобучил ее на глаза. На висках у директора выступили бисеринки пота.

Он нахмурился и долго смотрел в лицо Санжажаву, словно стараясь прочесть его сокровенные мысли, потом сказал:

— Есть у тебя один существенный недостаток, Санжажав. Скажу тебе не как директор, а по-товарищески. Согласен ты меня выслушать, или оставим до следующего раза?

— Говорите, дарга, сейчас.

— Парень ты молодой, но работу свою любишь и знаешь ее так, как дай бог каждому. Стоящий ты врач, о таком каждый госхоз мечтать может. От тебя мы многому научились. Но откуда в тебе это легкомыслие, стремление рассматривать любой вопрос со своей узкой точки зрения, видеть одну лишь практическую выгоду? Не всегда, конечно, но частенько. Иногда я просто диву даюсь, откуда в тебе этот узкий практицизм? Народ тебя любит, ты не думай. Но вот этот твой недостаток с годами может укорениться, и тогда ты пропал.

Говорил директор сердечно, мягко, но что-то в его тоне не понравилось Санжажаву. Ему даже стало не по себе, и он спросил:

— Предположим, вы правы. Но скажите, в чем именно выражается мой узкий практицизм, как вы говорите. Приведите хоть несколько фактов.

Шаравдо приложил ладонь к глазам и посмотрел на горизонт, уже слегка подернувшийся дымкой тумана.

— Вот и терпения у тебя мало. Выслушай сперва старшего, а потом и спрашивай. Если ты хорошенько подумаешь, то и сам поймешь, что я имею в виду. Факты ему подавай! Ты не обвиняемый, а я не обвинитель. Обижать тебя мне вовсе не хочется. Не первый день работаем мы с тобой. И я к твоим советам всегда прислушивался. Многое ты справедливо критиковал. Думаешь, приятно мне было слушать? Но находил же я в себе мужество, хоть и не сразу, исправлять свои недостатки. Так вот сказал я тебе все откровенно, а ты подумай над моими словами. Вспомни, сколько раз шел я тебе навстречу.

— Верно, дарга. — Санжажав призадумался и действительно вспомнил, что в некоторых случаях его предложения в области животноводства наносили ущерб другим отраслям госхозного хозяйства, и все же директор принимал их. «Слишком я горяч и упрям», — подумал Санжажав и сказал:

— Вы правы, дарга. Спасибо за урок.

Шаравдо бросил сигарету на землю, затоптал ее и улыбнулся.

— Уж не считаешь ли ты, что я все это говорю для того, чтобы услышать от тебя хоть один-единственный раз «спасибо»?

Да, директор прав. Трудно руководить таким огромным хозяйством.

Эта мысль и раньше приходила Санжажаву в голову, но сейчас он ощутил это с особенной остротой.

— Вам давно надо было поговорить со мной, дарга. Впредь постараюсь не вызывать ваших нареканий.

* * *

Санжажав пришел в правление на доклад к директору и попросил, чтобы тот помог ему произвести осмотр лошадей, больных сапом. Директор дал Санжажаву людей. Итоги осмотра были малоутешительны. Лошадей, зараженных сапом, оказалось больше на два процента, чем в прошлом полугодии. Источником заразы могли быть пастбища, водоемы, даже человек, а также седла и сбруя. Из пяти коней, выживших после прививки, четверо совершенно выздоровели. А пятая кобылица затерялась в стаде, так как метка на ней стерлась. После тщательного обследования оказалось, что у этих четырех лошадей от сапа следа не осталось. Это было невероятно! Санжажав не знал, радоваться ему или удивляться. Что это — случайность, или действительно помогла его вакцина? Радость взяла верх. Прискакав на центральную усадьбу, молодой врач первым делом бросился домой, крепко обнял жену, потом схватил на руки сына и стал подбрасывать его вверх. Долгорсурэн изумленно смотрела на него.

— Что с тобой?

Санжажав объяснил.

«Вот и исполнилась его заветная мечта», — с гордостью за мужа подумала Долгорсурэн.

— А ты уверен, что ты не ошибся, Санжа? Может, ты лошадей перепутал?

— Что ты? Как я мог перепутать? Ведь подопытные кони все меченые.

— А я советую тебе еще раз хорошенько проверить, от этого только польза будет. Ты сам говорил, и не раз, что в исследовательской работе главное выдержка и терпение.

— Ты права, тысячу раз права. Я так и сделаю, — ответил Санжажав, подвигая к себе тарелку, наполненную до краев его любимым супом с пельменями. Проглотив несколько ложек, Санжажав отодвинул тарелку, достал акт обследования и принялся просматривать его. Проклиная себя за то, что не вовремя завела разговор, Долгорсурэн убирала со стола. Надо было хоть дать поесть человеку. Всю ночь Санжажав не спал, только притворялся и каждый раз, как она смотрела на него, быстро закрывал глаза.

«Что же это будет, — вздыхала жена, — не ешь, не спишь — все хорошо в меру». Но, очевидно, муж ее был не из тех, которым знакомо чувство меры, по крайней мере в работе. «Одержимый ты у меня», — шептала Долгорсурэн, ласково гладя его плечо.

Едва рассвело, Санжажав вскочил с постели, наскоро умылся и, даже не позавтракав, пошел седлать коня.

Сумрачный, невеселый полз по степи рассвет, лениво стирая обильную росу. Конь шел бодро, но Санжажаву казалось, что он плетется еле-еле, и Санжажав подстегнул его. Конь помчался галопом. Табунщики встретили доктора с удивлением — ведь он обещал приехать только через несколько дней. Не отвечая на расспросы, Санжажав велел привести своих подопытных лошадей и в который уже раз взял у них кровь. И снова анализ показал, что кони совершенно здоровы. Тогда Санжажав решил подвергнуть их другому испытанию. Известно, что лошади, больные сапом, не могут возить тяжестей, они очень слабы физически. Надо попросить директора, чтобы эту четверку взяли для перевозки леса. Если лошади выдержат и положение прояснится, тогда он повторит свой опыт.

Однажды вечером Санжажав сидел у радиоприемника и слушал передачи из Улан-Батора. В соседней комнате было шумно — к Долгорсурэн пришли подруги, оттуда доносился смех. Санжажав ненадолго вышел к ним и снова вернулся к приемнику. Скоро гости разошлись, Долгорсурэн уложила малыша спать и тихонько вошла в кабинет к мужу.

— О чем ты думаешь, Санжажав? — спросила она, присев рядом.

Санжажав смотрел на жену. «Сказать или не надо?» И неожиданно для самого себя произнес:

— Хочу второй опыт провести. Что ты на это скажешь?

— Я, конечно, слабо разбираюсь в ветеринарном деле, но могу сказать тебе одно: проведи, раз это необходимо, чтобы подтвердить свое предположение. Взялся за гуж, не говори, что не дюж. — Долгорсурэн повела бровью и лукаво улыбнулась.

— Ты всегда меня поддерживаешь. Смотри, провалюсь я со своими опытами, на тебя всю вину взвалю.

— Ладно, — ответила Долгорсурэн, с удивлением глядя на мужа. Не в его это характере шутить, когда речь идет о таком серьезном деле. Она не догадывалась, что за шутками Санжажав скрывает свою тревогу.

— А почему ты должен провалиться? Обдумай все хорошенько, взвесь, и все будет в порядке.

— Как ни обдумывай, ни одно исследование не гарантировано от случайностей. Если бы можно было все предусмотреть! Понимаешь, я знаю сейчас действие своего препарата, но недостаточно изучил поведение болезнетворных микробов при введении сыворотки. От какой дозы они погибают, какая именно составная часть препарата действует на них губительно. И при каких условиях микробы становятся пассивными, чтобы в благоприятный момент снова активизироваться.

— Ты в университет написал?

— Недавно отправил письмо Гомбожаву и Мунхбату с результатами анализов и фотографиями.

— Ты хочешь начать опыты, не дожидаясь ответа?

— Скоро наступят холода, и тогда уже ничего не сделаешь.

— Может, лучше переждать зиму? А то введешь сыворотку, а потом не будешь знать, отчего наступило ухудшение — от твоих прививок или от холодов.

— В таком случае я начну опыты немедленно. Завтра же введу сыворотку сорока лошадям и буду наблюдать за ними несколько дней, так что ты меня не жди и не волнуйся.

На другой день Санжажав с фельдшером отправились в табун. Они отобрали сорок лошадей помоложе, и Санжажав ввел им сыворотку. Подопытных лошадей выделили в особый косяк. В первый день никаких перемен не произошло. Но через двадцать восемь часов началось. Сперва ухудшилось состояние нескольких лошадей: они перестали щипать траву, температура у них поднялась. А еще через тридцать два часа уже более десятка коней стояли, низко опустив головы, мелко дрожа. Надо было помочь животным преодолеть кризис. Санжажав и фельдшер совсем с ног сбились, но продолжали бороться. Они поили лошадей молоком, давали им лекарства и различные потогонные средства. Словом, делали все, что было в их силах. Но самое страшное наступило через двое с лишним суток. Одна за другой пали двенадцать лошадей. Санжажав исследовал их — все было точно так же, как и в первый раз. Правда, данных он собрал больше. Доктор успел взять кровь на разных стадиях болезни — во время агонии и сразу после ее окончания. Остальные двадцать восемь лошадей заметно приободрились и энергично щипали траву. Состояние их улучшилось. Но падеж двенадцати лошадей ошеломил Санжажава. Как ни готовил он себя к самому худшему, в глубине души все же надеялся на благополучный исход. Табунщики вопросительно поглядывали на доктора, а тот отводил глаза в сторону. Что еще оставалось ему делать? Конечно, он недостаточно изучил микробы сапа, из-за этого все и случилось. Санжажав растерянно ходил по полю, где на пожелтевшей осенней траве лежали трупы животных. Он даже не чувствовал, как ветер пробрался под расстегнутую рубашку и холодил покрытое испариной тело. Из этого состояния его вывело неожиданное появление Дондока. Дондок соскочил с коня, всплеснул руками, не обращая никакого внимания на Санжажава, и принялся считать павших коней, тыча в каждого пальцем: один, два, три, четыре… Затем возмущенно обернулся к доктору.

— Что же это такое?

Предчувствуя, что сейчас разразится скандал, Санжажав как можно спокойнее ответил:

— А вы что, не видите? Это павшие кони.

— Вижу, только я спрашиваю, зачем ты, доктор, коней гробишь? Совершил преступление, а теперь прячешься?

— Я перед вами. Прятаться не привык. Что вам нужно от меня?

— Нет, вы только послушайте! — обратился Дондок к окружающим. — Чего мне нужно от него! Вы все здесь виноваты, зачем разрешили доктору к коням подходить? — напустился он на табунщиков.

— Вы других не путайте, товарищ Дондок. Они здесь ни при чем. Я один отвечать буду.

— Тогда скажи, что все это значит?

— Это — леченье.

— Леченье! Отправил на тот свет прекрасных коней и хвалится — леченье!

— Когда лечат, всякое бывает. Это всем известно.

— Почему у меня не спросил? Без разрешения действовал?

— Надобности не было. Как лечить, это дело самого врача.

— Я знал, что ты легкомысленный человек, только бы тебе баловать, используешь государственное добро в своих темных целях и рад, думаешь, что управы на тебя не найдется?

— Что вы сказали насчет темных целей?

Санжажав почувствовал, что все напряжение последних дней вырвется сейчас наружу, и поспешил обратиться к табунщикам:

— Закопайте этих коней, иначе зараза может распространиться.

Подписав акт о падеже лошадей, доктор отдал его старшему табунщику и, не сказав ни слова, уехал.

Как-то вечером, часов около восьми, Гунгажав сидел в своем маленьком кабинете и слушал передачу из Улан-Батора. Потом стали передавать концерт. Парторг повернул регулятор, чтобы звук был не таким громким, взял книгу — это была «Поднятая целина» — и стал читать, изредка восклицая: «Ну и молодец, вот это да!» — и заливался смехом. Дверь отворилась, и на пороге появился Шаравдо с бумагами под мышкой.

— У вас найдется сейчас свободная минута? Извините, вы, кажется, отдыхали. Но мне надо с вами поговорить. Видите, сколько накопилось бумаг? Всё заявления от рабочих, здесь и жалобы и штрафы. Разобраться бы с этим…

— Время у меня есть. Присаживайтесь поближе к свету.

Они долго сидели, листая бумаги. Вот перед ними два разных акта, составленных по поводу падежа трех ягнят. Старший зоотехник Галсандагва утверждал, что ягнята пали из-за болезни, а ветеринарный врач в другом акте писал, что причиной падежа является плохой уход, неправильная кормежка.

— Разошлись во мнениях наши специалисты, — сказал Гунгажав. — Это у них уже не первый раз.

— И прав обычно доктор.

— Требовательность к себе и другим — его отличительная черта. А у Галсандагвы иногда проскальзывает стремление списать любой падеж за счет болезни. Оно и понятно. Спрашивать тогда не с кого.

Шаравдо допоздна засиделся у парторга. Он собрался уж было уходить, как в дверь тихо постучали.

— Войдите! — крикнул Гунгажав.

В комнату как-то боком вошел Санжажав, у него было странное выражение лица, под глазами глубокие тени. Губы дергались. Он тяжело опустился на стул и устало взглянул на парторга. Шаравдо с Гунгажавом переглянулись. Помолчали. Шаравдо снял очки.

— Что с тобой? — спросил он. — Откуда ты? На тебе лица нет!

Санжажав молчал. На левом виске билась беспокойная синяя жилка. Шаравдо снова спросил:

— Несколько дней назад ты, кажется, собирался ехать в табун, где лошади больны сапом, ты что, прямо оттуда сейчас?

— Да, — тихо ответил Санжажав.

— Как себя чувствуешь? — спросил Гунгажав.

— Ничего. Да это не важно. Случилась беда. Из-за меня пало сразу двенадцать лошадей.

Санжажав устало прикрыл глаза и откинулся на спинку стула. Покрытые густым слоем пыли гутулы, измятая одежда говорили о том, что он еще не заходил домой.

Шаравдо вскочил из-за стола.

— Как же это случилось? Какая-нибудь новая болезнь?

— Нет, не новая. Я же сказал: по моей вине это произошло. А болезнь старая — сап. Я лечил, но ничего у меня не вышло, не приняли лошади моего препарата, сдохли. — Санжажав говорил с трудом, будто слова застревали у него в горле.

— Объясни толком, — нетерпеливо потребовал Шаравдо.

— Погодите, товарищ директор, — вмешался Гунгажав.

Он подошел к Санжажаву, положил руку ему на лоб.

— Дарга, этот разговор придется отложить. У него сильный жар. Надо позвать Долгорсурэн, пусть отвезет его домой. Смотрите, ему совсем плохо.