Время мчится быстрее самого резвого скакуна. В повити туманных облаков уходит осень, за ней устремляется зима, вся в шапках белых сугробов, на смену ей спешит красавица весна, зеленокудрая, цветущая. Бледное зимнее солнце становится золотым, и под его теплыми лучами нежится набухшая земля. А потом наступает лето. От дыхания жарких гобийских ветров жухнут степные травы, стелются по земле. Но стоит хлынуть долгожданному дождю, как трава оживает и снова тянется к солнцу. И так из года в год. Бежит время, оставляя на людях свои зримые и незримые следы. Зримые с возрастом все заметнее — пенится на висках седина, лицо бороздят морщины. Незаметны лишь следы, которые время оставляет в душе человека, только сам человек знает о них… Но Санжажаву рано еще было думать о приходе осени. Было начало лета. Санжажав сидел за столом и торопливо делал пометки в своем блокноте — записывал события последних дней. Близилась ночь. Санжажав отложил ручку и стал смотреть в окно на узкий серп молодого месяца. Он утомился за день, но чувствовал себя совсем бодрым, даже не хотелось спать. Но пора ложиться. Санжажав осторожно, чтобы не разбудить жену, лег на край кровати, натянул на себя одеяло и скоро уснул сном здорового человека, хорошо поработавшего днем. Под утро захныкал сын. Санжажав встал, напоил его молоком из рожка. Малыш успокоился и снова уснул. Санжажав забрался под одеяло и тоже хотел еще подремать, но мимо дома одна за другой проехали две грузовые машины. «Тес возят для соседней стройки», — сообразил Санжажав и снова закрыл глаза, но тут до его слуха донеслись новые звуки. Пронзительно взвизгнула пила, вгрызаясь в неподатливое дерево, потом зазвучал нестройный хор топоров: одни басили, другие вторили им тенором, а третьи подпевали тоненьким дискантом. Сон как рукой сняло. Санжажав встал и больше не ложился. Тихонько вышел во двор, прямо в расцветающее утро. На берегу реки сделал зарядку, с наслаждением ощущая, как новой силой наливается тело, как играет каждый мускул. Вернувшись домой, Санжажав осторожно взял сына и вышел с ним на свежий воздух. Все вокруг дышало покоем. Озаренные солнцем, разогнавшим туман, сияли улыбкой далекие горы, зеленела степь. В обычном шуме трудового утра странно было слышать кукованье кукушки. Возле дома в тени раскидистой ракиты Санжажав сел на узкую деревянную скамейку, баюкая малыша. Вскоре на пороге показалась Долгорсурэн.

— Поспала бы еще, — ласково сказал Санжажав, — успеешь с ним навозиться, день велик. Я нарочно встал пораньше, чтобы ты могла отдохнуть.

— Опять до ночи уедешь? — спросила Долгорсурэн, садясь рядом.

После родов она еще больше располнела, в глазах появилось мягкое, немного удивленное выражение, будто появление на свет сына открыло одной ей известную тайну. Волосы Долгорсурэн зачесаны аккуратно, ситцевый халатик пленяет чистотой. Она смотрит на сына. Круглые, как спелые яблоки, щечки уже успели покрыться легким загаром. Утром дети спят особенно крепко, им снятся какие-то удивительные сны, и на губах у них появляется слабая улыбка. Родители перекинулись несколькими словами и умолкли — пусть сын поспит еще немного.

— О чем ты задумался, Санжа?

— Да так, ни о чем. — Разве передашь словами чувства, родившиеся в его душе? Красивые дома на зеленых берегах реки Скалистой, которые вырастали, словно грибы после дождя, большой просторный клуб, детский сад, школа, ветеринарная клиника, поликлиника, электростанция, ремонтные мастерские, новый гараж. Он видел собственными глазами, как все это строили. В окнах домов играло солнце, и они казались охваченными пламенем. И во всем этом есть частичка его труда, его сердца. Три года назад, когда он приехал в эти края, здесь не было и десятка зданий. А сейчас их больше тридцати, и количество их растет с каждым месяцем.

Гордость переполнила душу Санжажава. Разве можно рассказать об этом просто так? Тут надо поэму слагать. Но, увы, стихи ему никогда не удавались. Все более шумно и оживленно становится в поселке. Везде строят, строят. На центральной усадьбе скоро будут новые дома, удобные, пронизанные солнцем. Неподалеку строятся свинарники, нет, они, кажется, будут чуть подальше, а это птичник. Из домов, из юрт выходят люди, больше женщины, они ведут детей в детский сад. На ребятишках синие, зеленые, красные платьица, и от этого улица становится пестрой и нарядной. Как жаль, что он не художник, он написал бы картину и назвал бы ее «Утро мира». Вот из соседнего дома выходит Галсандагва. Он замечает Санжажава и приветствует его кивком головы. Санжажав машет ему рукой.

— Я еду в четвертую бригаду, — говорит, подходя, Галсандагва. — Может, ты хочешь что-нибудь передать?

— Я был там недавно. А я думаю, куда это Галсандагва в такую рань собрался?

— Не терпится проверить результаты своих опытов.

— Продвигаются помаленьку?

— Да, зимой скрестил местную породу коров с породой «Алатау» и около четырехсот голов с породой «Белоголовая». А весной мы уже получили свыше шестисот телят смешанной породы. Теперь местная порода крупного рогатого скота улучшится, а это будет способствовать повышению продуктивности нашего животноводства. Кстати, от этой новой породы уже приплод есть. Так что результаты моих опытов налицо! Не то что у тебя — когда еще что будет!

— Что ж, поезжай, пока солнце еще невысоко.

Но Галсандагва разговорился, а когда он затрагивал любимую тему, остановить его было не так-то просто.

— И приплод получается крепкий, хороший, — продолжал он. — Пронюхали об этом окрестные объединения и единоличники. И теперь хотят племенных бычков у себя иметь. Свыше двухсот заявок прислали. Чтобы всех их удовлетворить, вон сколько животных надо вырастить! Заявки всё идут. Вот и приходится особое внимание племенной работе уделять. Посижу-ка я немного с вами.

— Мы сейчас уходим, — засмеялся Санжажав. — И не будем тебя задерживать.

— Ладно, поеду. А то выйдет как в пословице: «Заговоришься, корову упустишь». Я давно хотел с тобой на эту тему поговорить, да все некогда. И еще у меня к тебе просьба: сделай анализ крови новых пород, только побыстрее. Ладно?

— Ладно, — согласился Санжажав. — Как не помочь в таком деле!

Галсандагва наконец ушел и через несколько минут промчался мимо Санжажава на своем новеньком мотоцикле. Мотоцикл чихал и фыркал, но вскоре затих и скрылся за поворотом, оставив за собой лишь струйку голубоватого дыма. Долгорсурэн проводила его взглядом и, растянув в улыбку свои полные, цвета спелой малины губы, сказала мужу:

— Старается вовсю. Хочет весь скот высокопородным сделать. Во сне, наверно, видит высокопородных коров. Ни о чем другом и говорить не может. Бедняга!

— Это его прямая обязанность как зоотехника. Ты права — к любому делу надо с душой относиться. Иной работает, а все без толку. А Галсандагва вывел почти два полных отделения породистого скота, да овец наберется на целое отделение.

Долгорсурэн ничего не ответила, взяла у Санжажава сына, прижалась щекой к его крошечной щечке и сказала:

— Все работают, только мы с тобой ничего не делаем. Одна надежда, что вырастешь ты большой и поможешь матери вывести новый сорт высокоурожайной пшеницы.

Уловив в ее словах грусть, Санжажав решил утешить жену:

— Можно подумать, что за всю свою жизнь ты не принесла людям никакой пользы! Вспомни только, разве не выращивала ты трехметровую кукурузу? Разве не пыталась вывести новый сорт семян? Неужели этого мало? — сказал он, но, заметив протестующий взгляд Долгорсурэн, добавил, ласково глядя на сына: — А кто пытался акклиматизировать лучшие сорта пшеницы? Вот у твоего папы действительно ничего не выходит, порою даже руки опускаются!

— Не слушай отца, маленький. И что ему взбрело в голову глупости говорить? Наш папа своего добьется, правда? — Она поднялась со скамейки. — Пора завтракать, Санжажав.

Не успели они сесть за стол, как в дверь постучали. Молоденькая девушка-кассирша принесла Санжажаву письмо — оно лежало в бухгалтерии со вчерашнего дня. Поблагодарив почтальона-добровольца, Санжажав быстро пробежал страницу, исписанную ровным, четким почерком — Норолхожав сообщал другу, что защитил диссертацию и получил ученую степень кандидата наук.

— Вот и стал Норолхо ученым. Надо сегодня же отправить ему поздравительную телеграмму.

— Непременно. Только не забудь. А что, ваша Цэрэндулма тоже скоро станет кандидатом?

— Не знаю. Она давно ничего не писала. Норолхожав еще со студенческой скамьи мечтал стать ученым. Теперь его мечта сбылась. — Санжажав помолчал и добавил: — Только тема его диссертации слишком далека от жизни. А значение ее настолько ничтожно, что не стоит о нем и говорить. Как ему удалось защитить? Ведь сейчас требования повысились: надо, чтобы работа имела практическое значение. Конечно, и из ничего можно сделать что-то. Только для этого надо иметь способности. — «А не завидуешь ли ты другу, Санжа?» — спросил он сам себя. Поймал взгляд жены и прочел в ее взгляде тот же самый вопрос. — Нет, Долгорсурэн, я пойду другим путем, — сказал он, вставая из-за стола.

* * *

Первые стаи перелетных птиц потянулись на юг. Прозрачней стал воздух. Но лес еще стоял зеленый, не тронутый ржавчиной поздней осени.

Это случилось в один из теплых дней. К конторе госхоза «Три источника», лихо развернувшись, подкатил ГАЗ-69. Машина была покрыта толстым слоем пыли, — видно, она прошла немалый путь. Заскрежетав тормозами, машина остановилась. Из кабины не спеша вышел молодой мужчина в светлой соломенной шляпе и темных очках. На красивом, чуть тронутом загаром лице темнели густые брови. Светлый воротник шелковой рубашки выделялся на темном пиджаке. Приезжий вошел в контору. Толкнулся в директорский кабинет — заперто. Вздохнул, но тут заметил напротив дверь с табличкой «Парторг» и потянул ее к себе.

— Можно? — И, не дожидаясь ответа, вошел.

Гунгажав встал, пожал протянутую ему руку, усадил гостя за круглый столик. Зачем приехал этот человек? Но гостя ни о чем не спрашивал, терпеливо ожидая, как этого требовали обычаи гостеприимства, когда тот сам заговорит.

— Я хотел бы видеть директора госхоза. Где он сейчас?

— Вам придется обождать. Директор объезжает участки.

— А вы, если не ошибаюсь, парторг госхоза?

— Угадали. Вы из Улан-Батора?

— Да, я из столицы.

— Вы приехали в наш госхоз? По поручению государственной плановой комиссии?

— На этот раз вы не угадали. Позвольте представиться. Кандидат наук, научный работник Норолхожав. По специальному заданию еду в ваш аймак, дело совершенно срочное. Да вот случилась беда — бензин кончился. Узнал, что можно в госхозе достать, и свернул к вам. Надеюсь, есть у вас бензин?

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Бензин вы получите. Право же, я так рад, что к нам, хоть и случайно, заехал настоящий ученый. В какой же области вы работаете, если не секрет?

— В области ветеринарии.

— Вот и отлично! Вам, конечно, интересно будет познакомиться с хозяйством нашего госхоза.

Приезжий сделал неопределенный жест рукой, который Гунгажав воспринял как согласие.

— Поживите у нас пару дней. Отдохнете. Осмотрите хозяйство. А мы с вами кое о чем посоветуемся. Вы ведь не откажетесь дать нашим работникам консультацию? Ученый в наших краях — пока еще редкость.

«Повезло, — думал Гунгажав, — наши все будут рады такой встрече. — Но гость молчал. — Неужели не согласится?»

— Раз бензин будет, мне беспокоиться не о чем. Охотно познакомлюсь с постановкой хозяйства в вашем госхозе. Меня как ученого весьма интересуют некоторые показатели, факты. Только я очень тороплюсь, разве я не сказал вам, что еду по совершенно срочному делу? И потому вряд ли успею побеседовать с вашими специалистами. Да и чем, собственно, я могу быть им полезен?

Норолхожав достал записную книжку в красивом кожаном переплете и приготовил авторучку.

— Я готов выслушать небольшое сообщение о развитии госхозного хозяйства.

Гунгажав взялся было за бумаги, но отложил их в сторону.

— Нашему госхозу скоро шесть лет, — начал он, — это многоотраслевое крупное современное хозяйство. Сочетание земледелия с животноводством дает хорошие результаты. У нас большие посевные площади. Под одним только овсом около восьми тысяч гектаров, да тысяча га — под кукурузой. Ячмень тоже сеем. Двадцать пять тысяч голов овец ежегодно дают приплод не менее восьми тысяч голов. У нас десять тысяч голов крупного скота, свыше тысячи дойных коров. Племенное дело у нас поставлено хорошо, порода скота улучшается.

— Чем у вас скот болеет? — прервал Гунгажава Норолхожав.

— Поначалу было много инфекционных заболеваний. Но нам повезло — прислали из Улан-Батора хорошего ветеринара, он хоть и прямо со студенческой скамьи, а порядок навел. Вертячка, чесотка, гемонхоз и другие болезни в основном ликвидированы. И заболевания молодняка почти изжиты. Процент выращивания молодняка достиг почти девяноста девяти.

— А за какой срок исчезли перечисленные вами болезни?

— Я ведь не сказал, что они исчезли, — мы их ликвидировали. И нелегкое это было дело, должен вам сказать. Только недавно мы от них избавились.

— Наверно, все аратские хозяйства из окрестностей вашего госхоза откочевали далеко и нет источника инфекций извне?

— Почему откочевали? И не собирались. Наше хозяйство им помощь оказывает. Нынче многие в сельскохозяйственные объединения вступили, строятся. Наш ветврач навещает и аратские хозяйства, скот их лечит. У нас для каждого стада, табуна или отары свое строго установленное пастбище. Чужой скот на них не пускают. Пастбища, которые сильно истощились за последние годы, пустуют, надо дать им отдохнуть.

— Мне кажется, что вы несколько упрощаете дело. Действительно ли вам удалось справиться с инфекционными болезнями? Наука говорит, что процесс это длительный и трудный. Теоретически, по крайней мере, так.

— Теория — вещь хорошая, но лишь в сочетании с практикой. Наш доктор это отлично доказал. Оздоровление всего скота — его серьезная победа.

— Кто же он такой, ваш доктор? Вы так его расхваливаете, даже интересно.

— Он просто честный, преданный своему делу человек. У него большая душа, много смелости, задора, и чего он захочет, того добьется.

— Какое у него образование?

— Университет окончил, — с гордостью ответил Гунгажав.

— Как же зовут вашего необыкновенного доктора? Вы не сказали.

— Араты называют его: уважаемый товарищ доктор, а имя его Санжажав.

«Неужели Санжа?»

— Вы не ошибаетесь?

— Ну что вы! — обиделся Гунгажав.

— А как называется ваш госхоз? «Три источника»?

— Совершенно верно! Разве вы не знали?

— Да мне и в голову не могло прийти, что я попал в госхоз, где работает мой друг и однокашник Санжажав. Могу я его видеть?

— Сейчас? — удивился Гунгажав. — Конечно, нет! Он никогда не сидит в кабинете, все время пастбища объезжает. Я даже не знаю, когда он вернется.

— Значит, работает он здорово? Студентом он был очень своевольным. Ну, а сейчас, наверно, повзрослел и стал покладистее.

— Работает хорошо, это вам каждый скажет. И не только в ветеринарии, но и в других отраслях хозяйства разбирается. Таких людей мы ценим.

Норолхожав улыбнулся:

— Ваш доктор, я вижу, с головой ушел в госхозные дела. Наверно, ничем больше не интересуется?

— Я, пожалуй, не буду отвечать на этот вопрос Но должен сказать, что выводы ваши слишком поспешны.

Разговор иссяк, словно ручеек в жаркий день, неосторожно сверкнувший на солнцепеке. О прикрытую створку окна бился пыльно-бархатный шмель. Гунгажав отворил окно, и шмель, взмахнув крылышками, с победным жужжанием вылетел на волю.

— Разрешите, я провожу вас в гостиницу, там вам будет удобно.

Они вышли из конторы.

— До гостиницы рукой подать. Вон она!

— Спасибо, я сам доберусь, — ответил Норолхожав.

Он велел шоферу завести машину, и через минуту ГАЗ-69 остановился перед небольшим домом с высоким крыльцом и сверкающими на солнце большими окнами. Гостиница встретила его прохладой, тишиной и запахом свежевымытых полов. Дежурная проводила приезжих в номер. Норолхожав снял шляпу, бережно повесил пиджак на спинку стула, осмотрелся. Посреди комнаты — небольшой пестрый коврик, на столе в графине — простокваша. Вдоль стен — кровати с белоснежными покрывалами. Наволочки на подушках белее снега. На подоконнике — цветы. Во всем чувствовалась заботливая хозяйская рука.

— Весьма прилично, — сказал Норолхожав, — очень неплохо, правда? Я не ожидал встретить такое в обычном госхозе.

— А вы давно были в госхозе? — спросил шофер, уже немолодой человек с лысеющим затылком.

— Не помню, кажется, несколько лет назад, когда был еще студентом.

— С тех пор много воды утекло, перемены в худоне большие.

Норолхожав не успел ответить — из соседней комнаты вышла молодая полнолицая женщина в шелковом дэле, поверх которого был кокетливо повязан небольшой белый фартук.

— Уважаемый гость, откушайте, пожалуйста, простокваши, она очень свежая, — обратилась она к Норолхожаву. — И вы, отец, тоже, с дороги-то хорошо будет! Я оставлю вам меню, потом скажете, что подать вам к обеду. Выбор у нас невелик, но мы постараемся, чтобы гостям было подано все самое лучшее.

Когда женщина ушла, Норолхожав прилег на постель. После длительной поездки у него с непривычки кружилась голова. Не заметил, как задремал. Сквозь сон до него доносились с улицы приглушенные звуки, где-то поблизости стучали топоры. Проснулся, когда солнце залило золотистыми лучами всю комнату. Освежив лицо и руки прохладной водой из умывальника, Норолхожав вышел на высокое крыльцо. Перед ним весь поселок лежал как на ладони. Миром и покоем веяло от его улиц, ровных рядов деревьев. Слабый ветерок шевелил листву. «Совсем как в городе», — подумал Норолхожав. В долине реки Скалистой еще зеленела трава, но уже не тем ярким цветом, который бывает весной, когда она наливается свежими соками. Норолхожав долго стоял, невольно любуясь этой картиной. Дышалось здесь легко и свободно. Потом взгляд его упал на белые дома, на аккуратно посаженные молодые тополя. «Сильно меняется наша провинция!» Небольшой, но очень густой парк, начинавшийся на той стороне улицы, чем-то живо напомнил ему центральный городской парк в Улан-Баторе. То и дело проносились машины, ехали верхом люди, мчались велосипедисты. Где-то совсем близко мычала корова, ржали кони. Вечерело, но шум в поселке не стихал. Вдруг Норолхожав увидел мотоциклиста, он ехал вдоль берега, потом резко свернул в поселок. Проезжая мимо, мотоциклист улыбнулся Норолхожаву, однако Норолхожав узнал в нем своего старого друга, лишь когда Санжажав соскочил с мотоцикла и подошел к нему. Друзья крепко обнялись и, когда первая радостная минута встречи миновала, стали исподволь рассматривать друг друга. От внимательного взгляда Норолхожава не укрылось, что Санжажав сильно раздался в плечах, а от его щеголеватости не осталось и следа. Простая одежда, потемневшая от ветра огрубевшая кожа. И манеры, верно, тоже изменились. Вот что делает с человеком время! Перед Норолхожавом был Санжажав и в то же время совершенно новый человек, он даже не знал, о чем с ним говорить. Слушая друга, Норолхожав думал: «Да, братец ты мой, тебя и не узнать. Совсем другим стал. Работяга, вьючная лошадь! А еще мечтал о научно-исследовательской работе! Отстал, наверно, от жизни на много лет».

«Норолхожав почти не изменился. Только черты лица стали жестче да возле губ легла складка», — отметил про себя Санжажав.

«Чего он меня так внимательно разглядывает? — промелькнуло в голове у Норолхожава. — Надеюсь, я выгляжу вполне прилично, как и подобает горожанину».

Санжажав, глядя на друга, сиял от радости. Еще бы! Они не виделись столько лет! Встретить старого товарища всегда приятно, но особенно радостно, если это случается неожиданно.

— Вот здорово, что ты догадался заехать ко мне! Я даже и не мечтал когда-нибудь встретить тебя у нас в госхозе. Думал, если и суждено нам встретиться, то только в столице. Ну и молодец, дай я еще на тебя посмотрю, Норолхо, дружище ты мой. Зимой я решил съездить в Улан-Батор и все мечтал о встрече с тобой, с нашими ребятами. Никак не думал, что так скоро увижу тебя. Ты не представляешь, как много должен я тебе рассказать, и посоветоваться хочу с тобой.

— Вот повезло! Я понятия не имел, что попал именно в тот госхоз, где ты работаешь. Случайно разговорился с вашим парторгом и вдруг слышу, он твое имя назвал. Представляешь, как обрадовался я, Санжа! Ну, рассказывай о себе!

— Нет, ты сперва скажи, как Цэрэндулма? Здорова ли она? Как вы живете?

— Ничего, живем помаленьку, — уклончиво ответил Норолхожав.

— Что же мы стоим на дороге, — спохватился Санжажав, — пошли ко мне. И нечего было тебе останавливаться в гостинице.

— Я не знал, где вы живете.

— Ладно, пошли, познакомлю с женой, она, наверно, уже дома. Это здесь, почти рядом. Садись!

— Идет, — согласился Норолхожав, усаживаясь на мотоцикл позади Санжажава, — только ненадолго, я тороплюсь.

Последних слов Санжажав не расслышал. Через минуту они остановились возле дома, окрашенного белой краской. Навстречу им вышла полная цветущая женщина в шелковом халате. Ее густые иссиня-черные волосы были заплетены в две косы и спускались на грудь. Норолхожав отметил гордую посадку головы, придававшую женщине слегка надменный вид. Она протянула гостю руку и пригласила в дом. Норолхожав сел у стола и сразу обратил внимание на белоснежную скатерть.

— Я сегодня на работу вышла, — сказала Долгорсурэн. — Отвела сына в детский сад, а сама в поле. Только сейчас вернулась. А ты, Санжажав, почему так рано? Надеюсь, все в порядке?

— Посмотри, Норолхо, на нашего сына, — сказал Санжажав, указывая на малыша, игравшего в углу на ковре.

«Санжажав, видимо, крепко прижился здесь», — подумал Норолхожав.

А Санжажав, радостно возбужденный, рассказывал жене:

— Сегодня слышу, к нам в госхоз ученый один заехал. Меня вдруг осенило — а вдруг это Норолхо? И я помчался на центральную усадьбу. Смотрю, так оно и есть! Стоит наш Норолхо и поселок осматривает.

— Я вас сразу узнала, — сказала Долгорсурэн, — по фотографии. Вы друг моего мужа, и я рада видеть вас у себя. Будьте как дома.

— Благодарю за сердечный прием, — несколько церемонно ответил Норолхожав.

Это не укрылось от Долгорсурэн. Она подумала, что друг ее мужа, видимо, очень высокого о себе мнения.

— Вы посидите, а я на стол соберу, — сказала Долгорсурэн и проворно вышла из комнаты. Когда она вернулась, вместо халата на ней было пестренькое шелковое платье, красиво облегавшее бедра и высокую грудь. В руках она держала кувшин с прохладной простоквашей. Разлив по чашкам, женщина снова исчезла. Она то приходила, то уходила, и на столе появлялись все новые закуски. Помидоры и огурцы, свежие, видно, прямо с грядки, нарезанная тонкими ломтиками копченая колбаса, конфеты, печенье и даже фрукты Норолхожав, к великому своему удивлению, увидел дорогие вазы, серебряные ножи и вилки и решил про себя: «Эта женщина знает толк в хороших вещах». Рюмки были хрустальные. Санжажав раскупорил бутылку вина, красного и прозрачного, как рубин, и налил всем.

— Первый тост, чур, мой, — сказал Санжажав. — Выпьем за твои успехи, дорогой Норолхо, за твою научную деятельность!

На лице Норолхожава появилось самодовольное выражение.

— Что же, пожалуй, раз ты настаиваешь. А потом выпьем за твою семью.

Они чокнулись, и оба, не сговариваясь, вспомнили, как несколько лет назад, после выпускного вечера, сидели у Норолхожава и пили коньяк, а потом поссорились.

— Вспоминаешь ты наши студенческие годы, Норолхо? Я часто вспоминаю. Хорошее было время. С тех пор немало воды утекло. Все, как говорится, разбрелись по свету, работают, некоторые учеными стали, — сказал Санжажав, подцепив вилкой кусок колбасы. — Когда-то и я мечтал исследователем стать.

— А ты неплохо устроился, Санжа, как князь живешь. У тебя отличная квартира, обстановка, — рассеянно слушая друга, ответил Норолхожав, а сам подумал: «Погнался за большими деньгами, куда тебе в науку».

— Это все жена, а у меня ни минуты нет свободной. Да ты не слушаешь меня, Норолхо!

Долгорсурэн вышла на кухню и вернулась с блюдом жареного мяса, тут же горкой лежал картофель, посыпанный мелко накрошенным зеленым луком.

— Кушайте, пожалуйста.

Норолхожав потянулся к рюмке. После недолгого молчания Санжажав принялся с жаром рассказывать другу о своем госхозе. Норолхожав с удовольствием ел вкусное сочное мясо, делая вид, что внимательно слушает товарища.

— Неужели когда ты приехал сюда, то застал не более десятка домов?

— Представь себе, Норолхо! А сейчас чего только нет! Клуб, удобный, просторный. По крайней мере, есть где провести вечерок. Школа-семилетка. Скоро десятилетка будет. Тракторный парк громадный. Правда, он и раньше был большим, две ремонтные мастерские только недавно выстроили, поэтому машины часто простаивали. Теперь у нас такие ремонтные мастерские, что позавидуешь. Целый завод.

— А еще что у вас есть?

— Что хочешь! Электростанция расширяется. Строятся новые коровники. Сейчас приступили к механизации. Электродоилка есть, автоматические поилки. Подвесные дороги для подачи кормов. Дояркам, конечно, легче стало, и работают они поэтому лучше. Надои молока все время увеличиваются, сбор шерсти — тоже. Многие доярки надаивают за год от каждой коровы по тысяче, тысяче триста литров, а раньше одна корова местной породы давала не больше двухсот-трехсот. Видишь, какие у нас успехи! Но нам этого мало. Мы хотим увеличить надои вдвое-втрое! И в овцеводстве у нас немалые достижения. С каждой овцы настригаем до трех килограммов шерсти. А с земледелием у нас прямо чудеса.

«Какое ему, собственно, дело до земледелия?» — мелькнуло в голове у Норолхожава, но он одобрительно кивнул: неплохо, мол, а Санжажав продолжал:

— В последние год-два урожайность зерновых здорово повысилась. Ты же знаешь, как трудно в наших условиях вырастить хороший урожай — это почти подвиг, а ведь получаем до восемнадцати центнеров зерна с гектара, а то и больше.

— Неужели? — из вежливости удивился Норолхожав. Долгорсурэн сразу заметила, что гость слушает ее мужа без всякого интереса, но Санжажав так увлекся, что не замечал этого. Долгорсурэн исподтишка наблюдала за гостем. И что в нем нашла эта самая Цэрэндулма? Равнодушный, надменный. Только лицо красивое. Да ведь с лица воду не пить. Долгорсурэн сразу почувствовала душевную бедность Норолхожава и не могла понять, как это ее муж сдружился с таким человеком. За столом она больше молчала, но гость заметил, что взгляд ее, когда она смотрит на мужа, становился нежным и ласковым.

«А бабенка-то ничего, за мужем, видно, хорошо ухаживает, ловит каждое его слово, — подумал Норолхожав. — Впрочем, она не в моем вкусе. Никогда бы на такой не женился, не люблю толстых. И какая-то она неразговорчивая, сразу видно — двух слов связать не умеет, зато держится гордо, еще бы — она жена ветеринарного врача. А ветврач здесь — фигура».

Норолхожав почувствовал себя утомленным, Первой заметила его скучающий взгляд хозяйка и предложила ему отдохнуть. Норолхожав выглянул в окно — вечерело, дома на противоположной стороне улицы тонули в серых сумерках. Он поднялся, поправил волосы и сказал:

— Пора и честь знать. Пойду в гостиницу. Сердечно благодарю вас за хороший прием.

Как ни уговаривали его хозяева заночевать, он наотрез отказался. Санжажав пошел проводить друга, так жаль было расставаться, сколько времени они не виделись! На улице зажглись фонари. По дороге в гостиницу Норолхожав думал о Санжажаве, о его жене. Что и говорить, хозяйка она хорошая, в квартире у них чисто, уютно. Только образования у нее, наверно, никакого. Нет, пара неподходящая. Как это говорят в народе про таких супругов: он — верблюд, она — коза. Впрочем, Санжажав и сам под ее влиянием, видно, опустился, ничем не интересуется, кроме своей работы. Уехал из столицы и весь лоск потерял. Вот он, Норолхожав в любых условиях остался бы таким, как есть. Никто бы не принял его за неинтеллигентного человека. Что ж, такова судьба! Жаль, конечно, беднягу, пять лет все же вместе учились, друзьями были закадычными, а сейчас им не о чем говорить, потому что вряд ли Санжажав поймет, какие важные дела у него, Норолхожава.

А Санжажав, не подозревая, какими мыслями занят его друг, расспрашивал Норолхожава о городских новостях, с жадностью слушал, когда тот рассказывал о больших переменах в столице. Хорошо встретиться со старым товарищем, в жизни Санжажава это было целым событием.

Норолхожав предложил зайти к нему, посидеть. Санжажав согласился. В номере было очень чисто, на столе стояли сладости и фрукты. Норолхожаву нравилось, что в госхозе к нему отнеслись с таким уважением. Все старались угодить ему, сделать приятное.

— На чем же я остановился? — спросил Санжажав, когда они сели рядом, сдвинув стулья. — Ах да, на инфекционных заболеваниях. В нашем госхозе их почти не стало.

— Конечно, благодаря твоим стараниям?

— Не только, хотя и мне порядком досталось. Знал бы ты, насколько улучшилась у нас постановка учета, как сильно сократились непроизводительные расходы. А техника? Мы на всех участках ее используем. Вот тебе и экономия.

— А что тебе все это дает? — с улыбкой перебил Норолхожав.

— Как что? Раньше наше хозяйство было нерентабельным. В год до четырехсот тысяч тугриков убытку приносило государству. А сейчас мы дали чистой прибыли свыше миллиона тугриков. Сумма-то какая! Раньше и не мечтали об этом. А теперь…

— Постой, Санжа, ты не понял меня. Я спрашиваю, что лично тебе дает госхоз?

Санжажав опешил, но тут же нашелся и ответил:

— Понимаю. Это, конечно, важно. Но если в госхозе дела идут хорошо, то и у меня тоже. Вот так.

В дверь легонько стукнули.

— Войдите, — громко сказал Норолхо, и Санжажав отметил про себя, что в голосе его друга появились властные нотки.

Вошел секретарь ревсомольской ячейки и пригласил на вечер, который должен был состояться в клубе.

— Приходите, — сказал он, — фильм будет интересный.

— Большое спасибо, тронут заботой, — ответил Норолхожав, — только вы меня извините, я очень устал с дороги, а завтра с утра мне снова в путь. Не обессудьте. — Он проводил паренька до дверей и обратился к Санжажаву: — Выпьем, Санжа? Вот и хорошо. У меня есть бутылочка фруктового вина.

Норолхожав взял стаканы, протер их, долго рассматривал на свет и наконец, наполнил. Отпив несколько глотков, спросил:

— Судя по тому, как близко ты принимаешь к сердцу все дела госхоза, ты скоро выйдешь в большие начальники.

— Это почему же?

— Уже одно то, что ты столько цифр знаешь наизусть, говорит об этом. Не собирался бы ты продвинуться, на кой черт тогда сдались бы тебе эти цифры? Голову забивать?

— Ты не прав, Норолхо, — ответил Санжажав, — ни о каком продвижении я и не думал. Но если не знаешь своего хозяйства, то и работать невозможно. Думаешь, я специально заучил эти цифры? Просто я хорошо знаю, что есть в нашем хозяйстве и что еще должно быть. Работает человек не только ради зарплаты, есть другие, более высокие цели. Это никогда тебе не приходило в голову, Норолхо?

— Обиделся? Но со мной, Санжа, ты бы мог быть более откровенен. Что ты мне все о деле толкуешь?

— Каждый говорит о том, что его больше волнует. Извини, но я не думал, что сельское хозяйство, и в частности животноводство, тебя не интересует.

— Нет, почему же? Но постольку поскольку…

— Договаривай!

— Не стоит. Одно скажу, растворился ты в своем хозяйстве.

— Что значит — растворился?

— А очень просто. Это значит, что, кроме практических вопросов, тебя ничто не волнует. Ни наука, ни ее открытия, ни поиски. А ведь все это так прекрасно — приносить людям максимум пользы! Ученые — вот кто настоящий двигатель жизни. Когда-то и ты думал так же.

— Не понимаю тебя!

— Брось, ты все отлично понимаешь. И очень печально, что с тобой произошла такая метаморфоза. Я думал — поработает Санжа немного в госхозе и вернется в столицу, в ее светлые лаборатории и конференц-залы, чтобы стать большим ученым. И будем мы с ним работать вместе. Но увы! — Норолхожав развел руками.

Радостное настроение Санжажава вмиг исчезло. Так гаснет от порыва ветра язычок пламени.

— Напрасно, Норолхо, ты считаешь, что только в городе можно строить новую жизнь. Неправда! Ее строят везде, где есть люди. Пусть трудно, зато интересно! Я никогда не мечтал стать кабинетным ученым, еще со времени университета, и ты это прекрасно знаешь. В ветеринарии это невозможно!

— Уж не хочешь ли ты сказать, что я…

— Не о тебе сейчас речь. Не знаю, что нового внес ты в науку. Но кое о чем мне хотелось бы с тобой посоветоваться.

Эти слова польстили Норолхожаву, и он примирительным тоном сказал:

— Ну, выкладывай, что там у тебя. Я всегда готов помочь другу.

И Санжажав подробно рассказал о своих экспериментах.

— Изредка я получаю письма от наших университетских учителей, они мне многое подсказали. Но все это заочно. А здесь, на месте, тебе легче разобраться. Может быть, я в чем-то не прав. Ты ведь понимаешь, как это важно.

Норолхожав задумался.

— Я слышал о твоей работе, и мне сразу показалось странным, что ты избрал такую тему для своей диссертации. Скажи на милость, зачем тебе понадобилось ломать голову? Не такие люди брались за это дело, и ничего у них не получалось. Не хочешь ли ты сказать, что ты умнее?

— Я не об этом, Норолхо. Каких-то результатов я достиг. Не знаю только, почему на одних лошадей моя сыворотка действует, а на других — нет. Не зависит ли это от стадии болезни? Или от болезни-спутника? А может быть, у павших лошадей была какая-то новая форма сапа?

— Плюнь, Санжа!

— Не могу. Что бы я ни делал, только и думаю об этом. Не успокоюсь, пока не найду своей ошибки. Я так рассчитывал на твой совет, Норолхо.

Норолхожав долго молчал и наконец, когда молчание стало тягостным, растерянно произнес:

— Ты только не подумай, Санжа, что я не хочу тебе помочь. Но вряд ли это в моих силах. И знаешь, что я тебе скажу? У тебя светлый ум. Тебя на все хватает — ты знаешь экономику госхоза, лечишь скот и еще занимаешься научными изысканиями. Редко встретишь такого человека. Но знаешь, как говорят: «Надежд много — толку мало». Я не хочу сказать, что и с тобой так будет. Но лучше оставил бы ты свою затею.

Норолхожав откинулся на спинку стула, затягиваясь сигаретой, пуская в потолок кольца дыма. Санжажав молчал, глядя в пол. Он весь как-то сжался и уж не выглядел таким крепким и здоровым, как это показалось Норолхожаву днем. Перед ним сидел усталый, озабоченный человек, очень мало походивший на прежнего Санжажава.

— Видишь ли, друг Санжа, эта тема ни тебе, ни мне не по плечу. Зачем же взваливать на себя непосильное бремя? Надорваться хочешь? А ведь этим дело кончится, помяни мое слово! Ученые с мировым именем почли бы за счастье достичь в этой области малейшего успеха. И вдруг какой-то безвестный ветеринар претендует на такое великое открытие! Да ты в своем уме?

Санжажав поднял голову, пристально посмотрел на друга.

— Так ли уж это безнадежно, как ты говоришь? Что же ты советуешь, бросить?

— Разумеется, откажись, пока не поздно, пока есть еще время заняться другой проблемой. Тут я тебе помогу. А твои эксперименты — пустая фантазия.

— Кто же будет искать методы лечения сапа? Кто возьмется за эту тему? Может быть, тебе известно?

Норолхожав не почувствовал иронии в словах Санжажава. И вполне серьезно ответил:

— Тебе-то что? Не твоя печаль. Лично я не взялся бы. Честно скажу — скользкая это тема. Источников нет, да и теория не на уровне. А в условиях, в которых ты работаешь, даже думать об этом страшно. Ни порядочной лаборатории, ни повседневного контакта с учеными! Нет, на эту тему тебе диссертации нипочем не защитить!

Санжажав потер щеку ладонью, поморщился, словно от зубной боли.

— А кто тебе сказал, что я собираюсь защищать диссертацию? Ничего ты, Норолхо, не понял из того, что я тебе сказал. Не нужна мне диссертация. Я хочу лошадей лечить. Понимаешь ты это?

— Опять за свое. Не хочешь ты быть со мной откровенным. Неужели за эти годы ты утратил ко мне доверие, Санжа? И теперь хочешь скрыть от меня свое истинное намерение стать ученым, я ведь понимаю тебя… Не забывай, что я твой старый друг и желаю тебе только добра. А советов моих ты можешь не принимать, это твое дело.

— В чем же причина моих неудач? — словно обращаясь к самому себе, произнес Санжажав.

Норолхожав встал со стула, с наслаждением потянулся, зашагал по комнате.

— Ты действительно рассчитывал на мою консультацию, Санжа? Скажи! Что же ты молчишь?

— Странно, что ты об этом спрашиваешь, — тихо отозвался Санжажав.

— Хочешь, я скажу тебе, что надо делать, чтобы не отставать от жизни? Для этого ты должен не только ежедневно читать газеты, наблюдать за жизнью госхоза и соседних объединений и получать письма от друзей, в которых они расхваливают тебя за твои трудовые победы. Этого мало. Ты должен очень много читать, интересоваться всем, что происходит в мире.

Санжажав с недоумением посмотрел на друга, Норолхожав подошел к Санжажаву, положил руку ему на плечо.

— Послушай меня, в таких делах я собаку съел. Что ни говори, а в науке я не желторотый птенец-новичок. Опыт у меня уже есть.

— Не сомневаюсь…

— Выслушай же меня, Санжа, я с удовольствием помогу тебе. Только переезжай в Улан-Батор. Я пристрою тебя поближе к себе. Подберем тебе темку легкую, — думаешь, нет таких? Приедешь на готовенькое. Тут к твоим услугам и библиотеки и лаборатории. Ты не представляешь, как это удобно!

— Отчего же? — угрюмо ответил Санжажав. — Представляю.

— Я просил тебя не перебивать. Хватит тебе сидеть в глуши и возиться со своим скотом. Вот вернусь в столицу и приму все меры, чтобы вытащить тебя отсюда. Будешь меня потом всю жизнь благодарить.

В душе у Санжажава шевельнулось что-то вроде благодарности: видно, это единственное, что мог предложить ему Норолхожав в ответ на просьбу о помощи. Что же, друг его великодушен.

— Спасибо за заботу, Норолхо, но предложение твое нереальное. Все дело в том, что мы по-разному смотрим на жизнь. Я считаю, что в городе ветеринару делать нечего. Если уж здесь у меня ничего не получилось, то в городе и подавно не получится.

— Не желаешь, значит?

— Нет.

Через открытое окно в комнату ворвались веселые звуки песен, очевидно, вечер в клубе был в самом разгаре, и от этого наступившая в комнате тишина казалась особенно тягостной.

— Мне пора, Норолхо. Ночь уже. Еще раз спасибо за заботу. Только в Улан-Батор я не поеду. Здесь попытаюсь завершить свои опыты.