По пути домой Санжажав даже не заметил, что погода резко изменилась. Откуда-то выползла темная туча и надвигалась на солнце. Ее гнал холодный ветер, все быстрее, быстрее. С такой же быстротой кружились мысли в голове у Санжажава, не менее мрачные, чем грозовые тучи. Что бы ни случилось, одно несомненно, он должен был испытать новый препарат. А что, если его постигнет серьезная неудача? Сможет ли он продолжать свои опыты? Но ведь должен кто-нибудь искать средство против сапа. И почему он, Санжажав, не имеет права взяться за это дело? Как говорится в старой пословице, где нет бога, там и монахиня — бог. Но его могут обвинить в непростительном легкомыслии.

В этом вихре мыслей Санжажав чувствовал себя песчинкой, несомой буйным ветром. Он и не заметил, что конь его, почуяв свободу, давно свернул с дороги, и спохватился, лишь когда перед ним появились длинные здания коровника, расположенные в долине, сбегавшей прямо к реке. А вот и юрты скотоводов. Да это же вторая бригада! И как ни спешил доктор на центральную усадьбу, разве мог он удержаться, чтобы не осмотреть новый коровник?

Конь, обрадованный неожиданным отдыхом, с наслаждением принялся щипать траву, пока его хозяин отправился на ферму. Новый коровник был построен из свежеобтесанных бревен. Длинное, больше сотни метров, низкой посадки здание радовало глаз. Прямо с порога в нос ему ударил запах нового теса и свежего кукурузного силоса. Внутри шли последние работы, выметали мусор, над стойлами прибивали таблички с кличками коров. Едва завидев Санжажава, бригадир радостно крикнул:

— Вот это да! Доктор приехал!

Пожимая Санжажаву руку, бригадир оживленно заговорил, и с губ его не сходила довольная улыбка:

— Здорово вы нам помогли с постройкой, доктор! Смотрите, какая красота! Верно? Привязи, пол, кормушки — все удобное. Нет, вы только посмотрите!

Среди женщин, убиравших коровник, была и Ринчинханда. Она стояла с метлой в руке и улыбалась, свободной рукой вытирая пот со лба. Но ее бодрая улыбка не могла обмануть Санжажава. Ринчинханда стала шире в плечах и в бедрах. Глаза смотрели устало. Как он мог забыть! Ведь у нее недавно сын родился. Он подошел к Ринчинханде, по городскому обычаю пожал ей руку:

— Поздравляю тебя, Ринчинханда! Как малыш, здоров?

В глазах молодой женщины вспыхнули искорки прежнего задора. И она с явным удовольствием принялась рассказывать ему о сыне. Они уселись тут же на бревнах и стали разговаривать. Каждому хотелось узнать, как живет другой. Ринчинханда пожаловалась:

— С работой у меня не очень ладится. Пока я была в отпуске, моих коров передали другой доярке. Они к ней привыкали с трудом. Вот и вышло, что надои молока резко сократились, стали мои коровы молоко придерживать. А ведь многие впервые доились без подпуска теленка, вымя у них затвердело. Беда, да и только. Не думала я раньше, что выйду из строя в самый разгар дойки. Самые хорошие два месяца пропали. Теперь уж я плана не выполню.

«Надо подбодрить ее», — подумал Санжажав и сказал:

— Ну, ничего. Дело это поправимое. Наверстаешь. Ты у нас упорная, недаром считаешься одной из лучших доярок. Все наладится. — И, стараясь перевести разговор на другое, спросил: — Значит, ты теперь не одна, у тебя сын. Жаль только, что ты не хочешь сказать, кто его отец. Я охотно передал бы ему привет.

Лицо молодой женщины побагровело, потом краска схлынула, оставив на щеках бледно-розовые пятна. На губах появилась вымученная улыбка. Санжажав пожалел о сказанном, бережно коснулся плеча Ринчинханды.

— Прости меня!

Не поднимая на него глаз, в уголках которых стояли слезы, тщетно пытаясь скрыть дрожь в голосе, Ринчинханда ответила:

— Ну что ты, Санжажав. Возможно, когда-нибудь ты познакомишься с моим мужем и все узнаешь. А пока не будем об этом говорить.

Санжажав кивнул головой, потер ладонью щеку с уже наметившейся на ней едва заметной морщинкой, посмотрел на небо. Там, обгоняя друг друга, мчались гонимые беспокойным ветром облака. Серый горизонт в темных пятнах туч казался плохо перепаханным полем. В последние дни погода стала портиться.

— Ты говоришь, что пропали самые лучшие два месяца. Но ведь удои можно повышать в любое время года, не только летом.

Ринчинханда недоверчиво улыбнулась.

— Представь себе, что это так. Даже в разгар зимы, в морозы и метели, но для этого необходим тщательный уход за коровами и строжайший рацион. Нужно давать побольше концентрированных кормов, силоса, которого у нас свыше тысячи тонн. Знаю, рубить его очень трудно. Но без этого план действительно не выполнишь.

— Не выполню, я это чувствую. В прошлом году я надоила от каждой коровы по тысяче литров, а нынче в меня пальцами будут тыкать: план сорвала. И уж наша «Оса» постарается меня расписать. Только этого мне сейчас не хватало. Что делать?

— Не надо отчаиваться, а то и в самом деле сорвешь план. Говори себе: выполню план, верь, что выполнишь, делай для этого все возможное, и все обойдется, я уверен.

Он ласково потрепал ее по плечу.

— За сыном хорошенько смотри, корми по часам, в чистоте держи.

Уже уходя, Ринчинханда сказала:

— Тебя тоже надо поздравить с хорошей женой.

— Не знаю, как для других, для меня она очень хорошая. Но и ты не хуже, — шутливо добавил он, — только я опоздал, не стала ты меня дожидаться.

— Думаешь, раз ты женатый, можешь говорить, что на ум взбредет? — отрезала Ринчинханда.

Она немного проводила Санжажава. «Надо помочь Ринчинханде, она многих опередит», — думал Санжажав по дороге домой. Мысли его прервал цокот копыт, раздававшийся все громче и громче. Видимо, всадник гнал лошадь галопом. Обернулся. Пригнувшись к самой конской гриве, Долгорсурэн настегивала коня. Санжажав придержал поводья. Жена, наверное, была в тракторной бригаде, на осенней перепашке. Невольно приосанившись, Санжажав ждал, когда она подъедет. Кони их пошли рядом, но Санжажав в растерянности молчал — лицо жены было мрачно, губы плотно сжаты, тонкие брови сбежались к переносице. На мужа она и не взглянула.

— Как дела, Долгорсурэн? Что нового? Все в порядке?

Долгорсурэн молчала. Когда же она наконец заговорила, Санжажав невольно поежился, будто за воротник ему вылили ковш студеной воды, столько надменности и холодного презрения было в каждом слове жены.

— Лучше ты скажи, как твои дела, где ты сейчас был? Ты ведь, кажется, поехал в табун, а очутился на ферме. Дорогу домой забыл? Раз не можешь оторваться от своей Ринчинханды, зачем женился? И ребеночек небось твой. Люди зря говорить не станут.

Голос у Долгорсурэн дрогнул. Ошеломленный Санжажав чуть не выронил поводья. Мучительно искал нужные слова, но не находил. Растерянность мужа подтвердила подозрения Долгорсурэн. Санжажав заглянул ей в лицо. На серых, покрытых пылью щеках две светлые бороздки от слез. Санжажав пробормотал:

— Я осматривал новый коровник, и все. Укорять меня не за что. Поверь мне. — Он повернулся к жене, примирительно улыбнулся.

— Ах, вот оно что! Ты осматривал новый коровник? Так я тебе и поверила. Думаешь, жена твоя дура? Нет, дорогой. Коровник смотрят с директором или с учетчиком!

Санжажав молчал. Долгорсурэн еще больше распалилась.

— Меня не проведешь! Не на такую напал. Людей бы постыдился! Только сейчас, наверное, сидел с ней в обнимку, оторваться не мог. Думаешь, я слепая? Я все знаю. Ну, что же ты молчишь? Когда не надо — болтаешь, а тут слова из тебя не вытянешь. Бессовестный!

Долгорсурэн замолчала, чтобы перевести дух, небрежно убрала выбившиеся из-под косынки волосы. Она раскраснелась от волнения, на висках бились тонкие голубые жилки.

— Все молчишь? — снова заговорила Долгорсурэн, нервно теребя поводья. — Хотелось бы все же знать, сколько жен тебе нужно. Одна? Неужели? Да ты, я думаю, от целого гарема не отказался бы! Отказался? Не верю! Только не будет у тебя гарема. Подумайте, какой феодал выискался! Наложниц ему подавай!

Санжажав махнул рукой:

— Погоди, дай мне сказать. — Лицо у него пылало, словно ошпаренное кипятком. — Ничего такого, о чем ты говоришь, у нас с Ринчинхандой не было. Все это ты зря. А что она работник настоящий и за свое дело душой болеет, так это я кому угодно и тебе скажу! Ну, поговорили мы с ней, что же тут плохого? Я каждого нашего работника стараюсь получше узнать, а ты хочешь мне это запретить?

— У тебя все хорошие! Думаешь, без тебя вся работа станет? Вообразил себя государственным деятелем!

— Если не веришь, давай вернемся во вторую бригаду. Спросишь Ринчинханду, о чем мы с ней сейчас беседовали. Тогда тебе стыдно будет не только передо мной, но и перед ней.

— Хватит, что про вас на каждом перекрестке болтают! Хочешь еще и меня перед людьми опозорить! Никуда я не поеду!

— Тогда прекрати этот разговор! Если тебе так уж хочется сочинять, выдумай что-нибудь поинтереснее, а то заладила одно. Кого хочешь с ума сведешь.

— Тебе только скажи, что где-нибудь работает смазливенькая девчонка, стрелой помчишься, а в нашем госхозе хорошеньких девушек хоть отбавляй. Нелегко тебе, бедненькому, приходится.

Санжажав терпеливо ждал, пока жена выговорится, и не пытался оправдываться — его молчание подлило масла в огонь. Выдохлась Долгорсурэн лишь тогда, когда подъезжали к поселку.

Дома Санжажав ласково взглянул на жену и привлек ее к себе. На этот раз Долгорсурэн оказалась сговорчивее, чем обычно, и скоро между супругами воцарился мир.

* * *

С наступлением сумерек к Санжажаву неизменно приходила тревога, он привык к ней и относился как к старой назойливой знакомой, от которой нельзя избавиться. Лаборатория по-прежнему манила к себе молодого врача, и ноги словно сами несли его туда. Первое время Долгорсурэн казалось, что мужу скучно с ней, неинтересно, и она очень страдала от этого. Мысль о Ринчинханде не давала ей покоя, и Долгорсурэн стала следить за каждым шагом мужа. Но Санжажав был неизменно ласков и заботлив, и вскоре Долгорсурэн поняла, что он занят какой-то очень важной исследовательской работой.

Через несколько дней, когда на долину легли вечерние тени, а белые домики ожили, наполненные голосами возвратившихся с работы хозяев, Санжажаву принесли записку от табунщика, который пас больных коней. На маленьком клочке бумаги было написано: «Срочно». Дрожащими от нетерпения и тревоги пальцами Санжажав развернул записку.

«Доктор, приезжайте, пожалуйста, поскорее! Пало несколько лошадей, которым вы сделали прививку. Остальные живы и вроде бы поправляются. Приезжайте же побыстрее, надо составлять акт.

Долгорсурэн, не спускавшая с мужа глаз, сразу заметила, как он сильно побледнел. Санжажав сунул записку в карман и сказал:

— В табуне, где больные сапом лошади, начался падеж. Надо ехать.

— Так ведь сейчас ночь. Утром поедешь. Слышишь?

— Нет, старушка, не могу. Душа не терпит. И потом на завтра и послезавтра у меня запланированы оздоровление и профилактика мелкого рогатого скота.

Видя, что мужа не уговоришь, Долгорсурэн все же сделала последнюю попытку:

— Ну что ты там ночью сделаешь? Вот рассветет, и поедешь.

Санжажав стал собираться, погладил теплое женино плечо.

— Хоть чаю напейся!

— Не до чаю мне сейчас!

— Оденься потеплее. Я заверну тебе еды. Обождал бы до завтра.

— Не беспокойся, все будет в порядке. А то ведь могут тревогу поднять.

— Думаешь, если ты поедешь голодный, это тебе поможет? — И Долгорсурэн решительно направилась к печке. Двигалась она еще легко, несмотря на то, что уже заметно располнела в талии. Пока в кастрюле весело булькала вода и варилось мясо, Долгорсурэн достала мужу дэл на меховой подкладке.

Санжажав наскоро поел, даже не ощутив вкуса, и вышел из дома. Конь строптиво топтался на месте, по Санжажав хлестнул его, и он, обиженно фыркнув, пошел галопом. В степи стояла какая-то тревожная тишина. Розовая полоска неба на востоке медленно уходила за горизонт, грозя оставить Санжажава в полном мраке. В голове кружились тысячи разных мыслей. Вначале Санжажав дал им полную волю, но потом попытался направить их в определенное русло. Непокорные, они постепенно дали себя обуздать, и среди них выделилось несколько главных. «От чего погибли кони? Если от моей сыворотки, то почему не все? Но может, пока я приеду, погибнут и остальные?»

Он не заметил, как дальняя дорога осталась позади. Неожиданно конь шарахнулся в сторону и чуть не сбросил седока. Санжажав спешился и при тусклом свете бледно-желтого месяца увидел на земле павших коней. «Выходит, это я погубил их. Ведь еще вчера они щипали траву, пили прохладную воду». Ему до боли стало жаль бедных животных. Ласково потрепав своего коня по шее, Санжажав пошел в юрту к табунщикам. Некоторые все еще были на дворе, возле лошадей, остальные укладывались спать. Зажгли свечу.

— Что случилось? — спросил Санжажав у главного, чувствуя, как противно дрожат колени и трясутся губы.

— Пять коней из тех, которым вы сделали прививки, сдохли.

— Выходит, половина?

— Выходит, что так.

— Почему же это?

— А я почем знаю? Последние два дня они не ели, не пили, все стояли, опустив голову.

— А больше ты ничего не замечал?

— Еще жар был. Перед концом пена изо рта шла. Может, они, кроме сапа, еще какой болезнью болели?

— Может, и так.

— Ждали вас тут с нетерпением. Быстро вы приехали.

— А остальные кони как? Тоже плохи?

— Да нет. Едят хорошо, и вообще ничего опасного как будто не наблюдается. Прямо удивительно. Они уже не такие тощие, как были, шерсть стала лосниться, резвость появилась. В общем, смерть их обошла.

— Почему же все-таки те пять погибли? — Санжажав расспрашивал табунщиков. Наконец легли спать. Санжажав собирался бодрствовать всю ночь, но неожиданно почувствовал, как тело налилось тяжестью от усталости, и крепко уснул, но ненадолго. Вскоре он проснулся, встревоженный. «Возможно, в опыте была допущена ошибка? Но какая? А не было ли у павших коней заболевания, при котором противопоказана сыворотка от сапа? Если же мой новый препарат никуда не годится, почему он помог другим лошадям? Значит, у них был только сап».

Санжажав едва дождался рассвета и еще до восхода солнца осмотрел павших лошадей. В полевых условиях это было очень трудно, и осмотр не дал никаких результатов. Однако мысль о втором заболевании не покидала Санжажава, и он решил еще раз проверить это в своей лаборатории. Составили акт, и павших животных закопали в специально отведенном для этого месте. Затем Санжажав вернулся к тем лошадям, что остались живы. Никаких признаков ухудшения в их здоровье он не обнаружил. Более того, они были резвы, что служило первым признаком выздоровления. Шерсть у них действительно начала лосниться. И сомнения, так терзавшие молодого врача, на время заглохли. Но стоило ему вспомнить о павших лошадях, как сомнения эти начинали его тревожить с новой силой. Пора было собираться в обратный путь, солнце стояло уже высоко, и лучи его давно прогнали остатки тумана из ближней степи, но Санжажав не мог уехать, не осмотрев всех коней. Это заняло немало времен».

Всю дорогу он думал о своем опыте и дальнейших исследованиях. Надо было ехать на ферму мелкого рогатого скота, но он передумал и поскакал прямо на центральную усадьбу — не терпелось поскорее очутиться в своей лаборатории и заняться анализами. «Все ли я правильно сделал? — снова и снова спрашивал себя Санжажав. — Как будто да. Если будет найден препарат, излечивающий такое опасное инфекционное заболевание, как сап, это принесет огромную пользу государству. И кто, как не мы, ветеринарные врачи, должны решить эту проблему? Что и говорить! Путь к научным открытиям тернист. Разве я не знал этого? Знал. Тогда почему меня одолевают тяжелые думы и сомнения? Я струсил? Нет! Готов ли я идти по избранному пути? Готов!»

Решив самый главный для себя вопрос и немного успокоившись, Санжажав мысленно вернулся к возможным последствиям своих экспериментов. Кто дал ему право распоряжаться государственным добром? Лошади — немалое богатство его родины. Об этом надо помнить. Кто уполномочил его проводить эксперименты? Никто, кроме собственной совести. Исследования не входят в круг его обязанностей. У начальства он разрешения не спрашивал, опасаясь отказа. Но кто знает, может, ему бы и не отказали? И никто не руководил его экспериментами. Вот найдется человек, который захочет обвинить его во вредительстве, тогда ему, пожалуй, несдобровать. Но голос разума и совести повелевал Санжажаву гнать от себя подобные мысли.

Санжажав привязал коня и, не заходя домой, направился прямо в лабораторию. Он надел халат и стал мыть колбы и пробирки, чувствуя, как от нетерпения гулко бьется сердце. В это время явилась Долгорсурэн.

— Почему ты так рано вернулся? Что с лошадьми? Я так волнуюсь…

— Несколько лошадей действительно пало. Вот я и приехал поскорее, чтобы сделать некоторые анализы.

— Да на тебе лица нет! Заболел, что ли?

— Нет. Я здоров, не беспокойся. Ветер нынче прохладный, и я немного продрог.

— Я в окно видела, как ты приехал. Ну и вид у тебя был! Голова опущена, вот-вот с коня свалишься. Перепугалась я. Идем домой, хоть чаю напьешься!

— А я и не помню, как ехал сюда. Вот что значит растеряться!

Приход Долгорсурэн немного успокоил Санжажава. Он уступил ее настояниям и решил отложить работу до вечера. Лучше не торопиться, обождать, пока уляжется волнение, тогда он сможет трезво смотреть на вещи. Приготовив все необходимое, Санжажав пошел домой. Долгорсурэн встретила его с такой радостью, словно они расстались целый месяц назад. Усадила за стол, покрытый новой скатертью, налила тарелку ароматного супа. Потом с таинственным видом исчезла на минуту и вошла сияющая, держа в руках сверток. «Столичная»! Он посмотрел на жену с благодарностью. Она налила ему рюмку, а сама села напротив и не сводила с него полных любви блестящих карих глаз. На душе у Санжажава стало радостно.

— Поешь и ложись отдыхать. Только бы не заболел.

— Что ты выдумала? Я абсолютно здоров.

— Здоровые люди за столом едят, а не смотрят в потолок.

Санжажав устало улыбнулся.

— Не беспокойся. Просто я немного утомился.

— Так я и знала. Ты так изменился! Я все вижу! И напрасно ты меня успокаиваешь! Уж я-то тебя хорошо знаю. Неспокойно, родной мой, у тебя на душе. Поделился бы со мной, может, легче бы стало. И я перестала бы терзаться. Обо мне ты совсем забыл. Или ты мне не доверяешь?

Голос ее дрогнул. По смуглым щекам торопливо побежали слезы. Санжажав вскочил с места, с чувством глубокого раскаяния прижал жену к груди, прикоснулся губами к плотно смеженным мокрым солоноватым векам, гладил по черным густым волосам. Молчал. Почему он не рассказал Дологорсурэн о своей работе? Просто не хотел тревожить ее. А получилось еще хуже. Вытирая ей слезы огрубевшими пальцами, Санжажав испытывал смешанное чувство стыда и тайной досады. Наконец Долгорсурэн перестала всхлипывать, и Санжажав с облегчением вздохнул. Не выпуская жену из объятий, он усадил ее рядом с собой и подробно, стараясь не упустить ни одной детали, рассказал ей о своих экспериментах и полученной им вакцине. Тревога не исчезла, зато исчезло чувство вины перед Долгорсурэн. Жена слушала с жадностью, ловя каждое слово. Санжажав кончил рассказывать и ласково погладил жену по голове.

— Теперь ты все знаешь. Только, прошу тебя, не волнуйся. Это будет самой лучшей помощью. Я все равно не откажусь от своих опытов. Все силы приложу, а узнаю, почему пали те несколько лошадей и какую роль здесь сыграла моя вакцина. Не зря говорят: «Волков бояться — в лес не ходить». Не останавливаться же мне на полпути!

Незаметно подкрались сумерки, смягчив очертания предметов. А они все сидели, тесно прижавшись друг к другу. Долгорсурэн иногда удавалось затащить мужа в клуб, где она играла на баяне свои любимые песни. Санжажаву нравилось слушать ее. Сейчас Долгорсурэн вспомнила об этом, и остаток вечера они с Санжажавом провели в клубе, среди друзей и знакомых.