Санжажав решил во что бы то ни стало найти средство лечения лошадей и каждую свободную минуту тратил на поиски различных трав. Блокнот, в который Санжажав записывал народные средства, был заполнен весь до последней страницы, и пришлось завести новый. Молодой врач побывал у многих опытных скотоводов, расспрашивал их буквально о каждой мелочи, аккуратно делал пометки в своем блокноте. Иногда ему казалось, что он непременно запутается во всех этих записях, потеряет главное, с чего нужно было бы начать. Преподаватель Мунхбат не раз говорил: «Народные средства вещь не бесполезная. Многие проверены наукой, и мы не вправе их игнорировать».

Санжажав решил идти именно этим путем. Однако его все еще одолевали сомнения. И вот однажды к Санжажаву пришел один старый чабан.

— Говорят, сынок, что ты собираешь всякие травы. Так вот об одной из них я могу тебе рассказать. Люди почему-то совсем забыли об этой траве. А еще наши старики считали, что она очень хорошо действует против сапа. Трава эта — лишайник, который растет на камнях, и называется она волоснец. В ней, в траве этой, очень много всяких солей, только какая из них больше пользы приносит — этого я не знаю. А приготовляли ее так: высушивали, растирали, варили с маслом или другим жиром. Получалась мазь. Ее применяли и против чесотки.

Заметив, что Санжажав строчит карандашом, старик добавил:

— И еще, если простудится овца или, к примеру, лошадь, тоже отваром этой травы поили. Да и от других болезней она помогала.

Старик ушел, оставив Санжажаву новый материал для размышлений. Вскоре ему повезло: он нашел волоснец. Анализ показал, что в этой траве есть некоторые элементы, входящие в состав многих сывороток, применяемых современной ветеринарией. Это еще раз подтвердило, что Санжажав идет верной дорогой. Он продолжал расспрашивать стариков. Оказалось, что почти все знали траву волоснец. А однажды, когда простыло несколько лошадей, старики табунщики предложили напоить их отваром волоснеца. Но самое главное, нашлись люди, подтвердившие, что действительно были случаи, когда волоснец вылечивал лошадей, больных сапом. И Санжажав решил испробовать это средство. Ведь до сих пор сап был самым страшным бичом для лошадей. Наученный горьким опытом, Санжажав усилил наблюдение за больными животными и принял профилактические меры. Два старших пастуха не выполнили его указаний и должны были за это уплатить штраф. Но против сапа Санжажав был бессилен. И это больше всего его угнетало. Новая сыворотка существовала только в его лаборатории, надо было ее испытать. Но какой должна быть оптимальная доза? С какой точностью следует ее определить? И все же… Все же риск необходим. Еще раз проверив все расчеты, Санжажав решил при первой же возможности начать опыты. А вдруг его ждет неудача? Вдруг новое средство ускорит гибель животного? Тогда у него будут серьезные неприятности. Все чаще Санжажава одолевали сомнения, но одно он знал твердо: отказаться от экспериментов выше его сил. Столько надежд было связано с ними. Измученный сомнениями, Санжажав решил: «Будь что будет!» Он приготовил сыворотку и лекарство, но решил пока никому не говорить от этом. К счастью, никто ни о чем его не спрашивал: Долгорсурэн была занята на уборочной и приезжала домой поздним вечером, а то и совсем не приезжала — оставалась ночевать на полевом стане. Она до того уставала, что не могла, как прежде, бежать за мужем в лабораторию, а терпеливо ждала его дома. Однажды, это было уже вечером, Санжажаву принесли два письма. Дома была только Долгорсурэн. Санжажав, как всегда, засиделся в своей крохотной лаборатории в обществе колб, пробирок, стеклянных пластинок и собственных беспокойных мыслей. Одно письмо было написано аккуратным почерком без единой помарки. Долгорсурэн быстро пробежала глазами первые строки — ничего особенного, обычные пожелания успехов, здоровья, несколько слов о каких-то болезнях. Взялась за второе, длинное — на трех листах, от него приятно пахло незнакомыми духами. Письмо было написано по-русски. Это возмутило молодую женщину. Видно, нарочно, чтобы не каждый мог прочесть. Посмотрела на конверт. Так и есть! Улан-Батор, Цэрэндулма. Опять эта Цэрэндулма! Разве мало тревог и огорчений принесло ей в свое время это имя? Вон она там, на фотографии, рядом с ее мужем, с ее Санжажавом. Почему он не женился на этой девушке? Она ведь так красива! Куда Долгорсурэн до нее! Вряд ли у них с Санжажавом были просто дружеские отношения, как он однажды ей рассказывал. Поколебавшись, Долгорсурэн взяла с полки русско-монгольский словарь. Объяснений в любви она в письме не нашла. Зато несколько раз повторялось: «Ты должен добиться», «ты добьешься своего», «твердая уверенность». Что они могли означать, эти фразы?

Голос разума потонул в водовороте самых нелепых мыслей и чувств. Усталость как рукой сняло. «Непременно выполнить!» «Наверняка Санжажав обещал ей бросить меня и переехать в город». Слезы застилали глаза. Долгорсурэн положила письмо в конверт, а словарь — обратно на полку. «Посмотрю, с каким выражением лица он будет читать это письмо».

Санжажав вернулся домой почти на рассвете. Заслышав его осторожные шаги, Долгорсурэн притворилась спящей. Но обмануть его было не так-то легко. Мягкая ладонь, пахнувшая карболкой, легла ей на лоб.

— Почему ты не спишь, родная?

— Зажги свет. Который час?

— Около четырех.

— Ложись, скоро утро.

— Сейчас лягу, а ты спи.

Ласковый голос мужа успокоил Долгорсурэн, и она, вконец измученная, уснула. Письмо она отдала мужу только утром. Санжажав просиял, давно Цэрэндулма не писала ему. Санжажав торопливо читал, а жена исподтишка наблюдала за ним. Вот изменилось у него выражение глаз, а сейчас он нахмурился. «Что же пишет тебе твоя прежняя любовь?» — едва не сорвалось с языка у Долгорсурэн, но она сдержалась. Письмо, написанное аккуратно, без единой помарки, было от Норолхожава. Он резко критиковал друга за дерзкие попытки проводить исследования без необходимой материальной базы, инструментов и оборудования. Не следует вульгаризировать науку. Ничего хорошего из этого не получится. И вообще у Санжажава достаточно здравого смысла, чтобы не пускаться на авантюры. Норолхожав советовал прекратить эти «упражнения» и подумать о возможном вреде, который он, Санжажав, может нанести государству…

Словом, это было письмо типичного резонера. В конце приписка — Норолхожав приглашал друга переехать в город и вместе с ним проводить исследования. Там у них отличная лаборатория, новейшее оборудование. Идеальная чистота, ассистенты. Словом, все, чего нет у Санжажава в его худоне. «Время покажет, кто из нас прав», — подумал Санжажав. Совсем другое писала Цэрэндулма.

«Привет, Санжажав, извини, что пишу не по-монгольски. Усиленно изучаю русский язык и использую малейшую возможность, чтобы попрактиковаться. Не скажу, что дело, за которое ты взялся, легкое, но оно интересное и нужное. А это — важнее всего. В науке еще много белых пятен. И каждый, кто старается раскрыть их тайну, делает доброе дело…

Тебя одолевают сомнения. Верно? Отбрось их и помни об одном: ты делаешь важное и полезное дело. Ты добьешься своего, вот увидишь. Ты должен добиться. А сомнения — вещь вредная. Нужна твердая уверенность. Наука — дело сложное, не каждый может ею заниматься… Да ты и сам это знаешь…»

Далее Цэрэндулма выражала надежду, что Санжажав не откажется от своих опытов. Обещала помочь, прислать некоторые материалы и оборудование с Намдак-гуаем. Они очень подружились.

— Так я и думал… Они хоть и муж и жена, а совсем разные люди! — вдруг сказал Санжажав.

«О чем это он?» — подумала Долгорсурэн, но спрашивать не стала.

* * *

На другой день чуть свет Санжажав отправился в табун, где находились больные лошади. В огромной сумке, приспособленной под медикаменты, были аккуратно уложены пузырьки с сывороткой и лекарства. В новые препараты входили все составные элементы волоснеца, только в меньших дозах.

Будто после ливня курилась степь, по небу мчались обрывки серых облаков. Притихшая, ложилась под конские копыта еще влажная от ночной росы земля. «Гроза будет», — подумал Санжажав, наблюдая, как ласточки стригут крыльями воздух… Но, подъезжая к пастбищу, он почувствовал горячее дыхание ветра. Полыхая зарницами, гроза прошла стороной. Пастбище встретило Санжажава безмятежным покоем. Трава и озера сверкали на солнце, от его лучей зелень казалась чуть желтоватой. Осень не за горами. Она притаилась где-то совсем рядом и ждет лишь удобного случая, чтобы заявить о своих правах. Пастбище порадовало доктора обилием кормов. Вот если бы еще пациенты выглядели хоть чуточку лучше! Табун представлял собой жалкую картину. Шерсть на конях висела клочьями и имела какой-то грязноватый оттенок. Сердце Санжажава защемило от жалости. «Что же будет зимой?» — подумал он.

Спешившись и стреножив своего коня, Санжажав пошел в табун. В бессильной ярости сжал кулаки: ничего он не может сделать, ничего! Степной простор, горы, покрытые желтыми шапками деревьев, утратили для Санжажава свою прелесть.

После осмотра Санжажав отобрал более выносливых, на его взгляд, лошадей: пять кобылиц-четырехлеток и пять жеребцов от двух до шести лет. Вместе с табунщиком он согнал их в тень и привязал. Лишь после самого тщательного осмотра Санжажав четырех напоил лекарством, а шестерым ввел сыворотку. Всем подопытным лошадям поставили особые метки. Табунщику Санжажав сказал:

— Хочу выяснить, какая болезнь является основной, а какая сопутствующей. — И велел смотреть за этим десятком особенно тщательно. «А что, если кони издохнут? И виной будут мои препараты?» От этой мысли, которую утром удалось отогнать, Санжажав похолодел. Он долго стоял, опустив руки и глядя, как кони неторопливо идут на водопой. Внезапно подул резкий ветер. От его холодного дыхания зашумели прибрежные кусты и деревья, затрепетали и побежали волнами степные травы. Санжажав поежился, но не двинулся с места. К нему подошел табунщик. «Что это творится с доктором?» — подумал он.

Санжажав не отрываясь смотрел на табун, но мысли его были далеко. «Что-то он затеял, — решил табунщик. — Есть у него своя цель». Весь день Санжажав наблюдал за подопытными лошадьми, но ничего особенного в их поведении не заметил. Правда, табунщик сказал, что утром они почти не прикасались к траве и подолгу стояли на одном месте. «Очевидно, просто отдыхали», — подумал Санжажав. Ему очень не хотелось уезжать, но из-за дел он вынужден был в тот же день вернуться на центральную усадьбу. Перед отъездом он несколько раз повторил табунщику:

— Если заметите что-нибудь в поведении подопытных лошадей — непременно возьмите на заметку и сообщите мне. Пожалуйста, будьте очень внимательны. Ну, всего доброго. Дня через два, не позднее, я буду у вас. — Санжажав достал пачку папирос и протянул ее табунщику.