В последнее время Санжажав еще больше сблизился с Цэдэвом, все время помогал ему. И у этого бездельника, на которого все давно махнули рукой, дела пошли на лад. Карантинное стадо, за которое он отвечал, благополучно пережило раннюю весну, в нынешнем году особенно ветреную и холодную. И многих овец из этого стада перевели в общее, так как они оказались совершенно здоровыми. Цэдэв заметно приободрился, но время от времени выкидывал такие номера, что Санжажав только руками разводил. Так, однажды он бросил скот на произвол судьбы и отправился шататься по соседним аилам. А то начинал пререкаться с заведующим фермой, с фельдшером, отказывался выполнять их указания — «бастовал». Иногда прикидывался больным и целыми днями валялся в юрте.

Как-то раз, когда Санжажав и Цэдэв сидели на земле, а скот пасся неподалеку, доктор сказал:

— Что с тобой происходит, Цэдэв? То ты работаешь на совесть, то вообще ничего не делаешь!

— Эх, доктор, и чего только вы со мной возитесь? Пустая трата сил! Толку из меня не выйдет. Знаете, есть такая пословица: ослу в уши хоть воды налей, хоть золота, все равно будет орать. Никудышный я человек, и все.

— Опять за старое! А я, признаться, думал, поумнеешь.

Цэдэв устало прикрыл глаза. Возле губ обозначились морщинки.

— Я хочу только одного, — мягко сказал доктор, — чтобы человеком ты стал. Разве трудно быть таким, как все, чтобы пальцем в тебя каждый не тыкал? Мне приходится за тебя краснеть. Вот смотрю я на тебя и думаю — чего тебе не хватает? Выдержки, вот чего. Силы воли у тебя мало. Просто ума не приложу, чем еще тебе помочь? Боюсь, нашей дружбе скоро конец придет.

Санжажав покосился на Цэдэва. Тот отвернулся, но было видно, что кровь отхлынула у него от лица, даже кончики ушей побелели. Он старательно выбирал в траве молодые побеги.

— Послушай, Цэдэв, а не приходило тебе в голову, что ты обманываешь нас, врачей, плохо выполняя наши указания?

— Нет, доктор, об этом я не думал. Мне не хотелось бы вас огорчать.

«С ним, видно, по-другому надо, от нравоучений пользы мало», — подумал Санжажав, и в тот же день он разыскал заведующего фермой.

— Хочу с вами о Цэдэве поговорить, — сказал он ему. — Этот парень нынче хорошо поработал. Были, правда, срывы, но главное — овец он выходил. Я полагаю, что директор мог бы издать приказ о благодарности и наградить его небольшой суммой. Что вы скажете на это?

— Что за чепуха, доктор! Вы, наверно, пошутили? Нехорошо смеяться над старшими. Да знаете ли вы, сколько людей перевыполнили план по выращиванию молодняка, по удоям молока, по сбору шерсти? Но мы считаем, что это в порядке вещей, и очень редко, лишь в особых случаях, отмечаем их работу. А вы не нашли никого более достойного награды, чем бездельник Цэдэв? Ну, положим, сейчас он лучше работает, но о благодарности пока речи быть не может. Я категорически протестую, не уговаривайте меня, доктор.

Однако Санжажав не сдавался:

— Могли бы вы, дарга, хоть раз пойти мне навстречу, — сказал он и удивился: каким вкрадчивым голосом, оказывается, он умеет разговаривать.

— Да как я после этого людям в глаза смотреть буду? Недавно мы подводили итоги соревнования, так ваш Цэдэв на последнее место вышел, и народ об этом знает. Нет уж, увольте. У меня язык не повернется с директором о нем разговаривать.

Видя, как непреклонен заведующий, Санжажав решительно сказал:

— Верно, в соревновании Цэдэв не вышел на первое место. Но вина здесь не только его, а и наша с вами. Мы плохо организовали приемку ягнят, вот и получился большой расход молодняка. Нельзя все валить на одного Цэдэва. А он парень такой, оправдываться не любит. Не ладится дело у человека, так, по-вашему, надо его позорить на каждом шагу. Не годится, дарга.

Так они ни о чем не договорились. Санжажав поехал на центральную усадьбу к секретарю ревсомольской ячейки.

— Давайте поместим фотографию Цэдэва в стенной газете и вывесим ее на ферме. Я думаю, вы понимаете, как важно иногда поддержать в человеке хорошее, хотя с Цэдэвом много еще придется работать.

Секретарь, молодой парень, с волосами, стриженными ежиком, сразу же согласился.

— Вы правы, доктор, я тоже считаю, что любого человека можно перевоспитать. Вы, кажется, принесли его фотографию, вот и хорошо, давайте ее сюда. Очень рад, что вы зашли. Надо все сделать, чтобы помочь Цэдэву.

Через несколько дней, когда Санжажав приехал на ферму, в конторе уже висела стенная газета. Секретарь выполнил свое обещание. На видном месте красовалась фотография Цэдэва с нарисованным сверху флажком, а под фотографией — статья о хорошей работе молодого чабана.

— Где Цэдэв? — спросил Санжажав.

— Овец поит.

Санжажав помчался к водопою.

— Цэдэв, хорошие новости! — крикнул он.

Обычно хмурое лицо паренька просветлело. Но он тут же недоверчиво спросил:

— Вы шутите, доктор? Какие могут быть для меня хорошие новости?

— Чудак человек! Я приехал поздравить тебя. В стенной газете о тебе написали, хвалят. Бери моего коня и скачи в контору, сам увидишь.

Откуда только взялась у Цэдэва ловкость? Он мигом вскочил в седло. Конь сперва немного заартачился, но, почувствовав твердую руку седока, стрелой помчался по степи.

Защищаясь ладонью от солнца, Санжажав долго смотрел вслед Цэдэву. Вскоре он исчез из виду. Осталось лишь неяркое легкое облако красноватой пыли.

* * *

Отпраздновали свадьбу, и началась для Санжажава совсем новая жизнь. Его холостяцкое жилье преобразилось. Он поражался, как раньше он мог жить один! Уж не снится ли ему все это? Но, может быть, именно прошлое было сном, а то, что происходит сейчас, — настоящая жизнь, удивительная, прекрасная.

У Долгорсурэн дел было по горло, она следила за посевами зерновых, объезжала поля. Но к приходу мужа каким-то чудом всегда успевала приготовить еду и накрыть на стол. Теперь комната не встречала Санжажава тоской и одиночеством, она звенела веселым смехом и радостными возгласами. На душе у Санжажава было легко и спокойно. Иногда он возвращался домой за полночь. Долгорсурэн ждала его и, охваченная тревогой, то и дело выбегала на улицу посмотреть, не едет ли он. Как-то раз он сказал ей:

— Зачем ты ждешь меня допоздна, дорогая? Ты ведь знаешь, какая у меня работа. Поужинала бы и спать легла.

— Не могу я спать. Все думаю, а вдруг тебя конь сбросил или еще что-нибудь случилось. И есть одна не могу. Кусок застревает в горле. Как же мне не дожидаться тебя?!

Слова ее дышали такой любовью и заботой, что Санжажав невольно подумал, какое счастье выпало на его долю!

А тут еще строители сдали новый жилой дом, и Санжажав получил отличную квартиру из двух комнат с большими окнами, выходящими на солнечную сторону. Долгорсурэн с головой ушла в хлопоты. Санжажав только посмеивался, наблюдая, с каким усердием она подшивает занавески или выбирает товар в магазине, но не возражал. На окнах появились красивые шторы, постель стала мягкой и удобной. Покрыта она была каким-то необыкновенно красивым покрывалом. На стене висело большое зеркало. Чашки, тарелки — все было новое.

В этом году Ринчинханда снова заняла одно из первых мест среди госхозных доярок, и Санжажав имел неосторожность похвалить ее в присутствии жены. Долгорсурэн промолчала, но ревность, словно змея, ужалила ее в самое сердце. «Эта девчонка решила любыми средствами завлечь моего мужа». Но ведь она, Долгорсурэн, может работать не хуже. А Санжажав ничего на подозревал, его радовала энергия Долгорсурэн: она ухаживала за посевами, налаживала поливку и прополку овощей, хлопотала об ускорении пахотных работ. Предметом ее особых забот была кукуруза. Постепенно Санжажав и сам заинтересовался земледельческими работами, и теперь они тревожили его не меньше его собственных дел, которых было хоть отбавляй. Летом долго не темнеет, и Санжажав стал собирать целебные травы, чтобы потом изучить их свойства. Самыми известными в этих местах были «кошачьи лапки», «сибирский княжик» и еще несколько видов. С них-то и начал свои исследования Санжажав. Корни и цветы он высушивал, а затем пытался установить их химический состав. Вначале ничего у него не получалось. Санжажав понимал, что во многом виновато несовершенное оборудование его самодельной лаборатории, но главное — это недостаток опыта. Молодой врач замкнулся, ушел в себя. Все реже можно было видеть его болтающим с приятелем на дороге. Заждавшись мужа, Долгорсурэн бежала к нему в лабораторию и неизменно заставала его склонившимся над пробирками и колбами, в которых светилась разных цветов жидкость: желтая, красная, синяя. Часто он сидел с удрученным видом. И тогда Долгорсурэн сердилась, впрочем не показывая этого мужу. «Почему он больше всех работает? Весь день на ногах, да еще и по ночам не спит. Так и свалиться недолго». Иногда, не выдержав, она говорила:

— Бросай все. Спать пора.

— Сейчас, сейчас, — отвечал Санжажав, — еще минуточку, кажется, сейчас что-то получится.

Но чаще всего он ничего не отвечал ей, и Долгорсурэн терпеливо ждала, когда усталость возьмет верх. А тут еще к ним приехала аймачная передвижная лаборатория, и Санжажав целыми днями, вернее сутками, пропадал там, стараясь сделать как можно больше анализов. Что и говорить, оборудование этой лаборатории было куда совершеннее его собственной. И Долгорсурэн ему не мешала. Однако и ее терпению пришел конец, когда Санжажав отправился на работу даже в воскресенье.

— Ты не знаешь меры! — возмутилась она. — Закон запрещает работать так, чтобы это вредило здоровью. Каждый человек имеет право на отдых. А ты что? Исключение?

Но Санжажав только рукой махнул — не мешай, мол.

Время летело быстро. Иногда Санжажаву казалось, что, будь в сутках не двадцать четыре часа, а все сорок восемь, ему бы все равно не хватило. В редкие свободные минуты Санжажав удивлялся, почему он не ощущает усталости. Напротив: такая жизнь ему даже нравилась.

Однажды из Улан-Батора пришла посылка. Там оказалось несколько толстых книг и письмо от Гомбожава и Мунхбата, его бывших преподавателей. Санжажав обрадовался, как ребенок, и едва не пустился в пляс. Письмо было теплое и сердечное. От него на душе стало радостно, и приподнятое настроение долго не покидало Санжажава. Учителя одобряли его исследовательскую работу. Особенно их интересовали опыты лечения сапа у лошадей. Вот что они писали:

«Изыскание средств лечения сапа является одной из самых насущных задач современной передовой науки. И задача эта — далеко не из легких. Здесь требуется большой труд, сложная работа. А главное — упорство и выдержка. Работа эта не скоро дает результаты. Может быть, пройдут годы. Будь готов к любым трудностям и неудачам, зато потом получишь благодарность от людей. Мы приветствуем твою смелость и стремление идти непроторенной дорогой, благословляем тебя на этот подвиг и сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь тебе…»

Санжажав перечитал письмо, задумался. Потом сказал вопросительно смотревшей на него Долгорсурэн:

— Дорогие мои учителя! Они всегда готовы поддержать в трудную минуту! Ах, если бы ты знала, Долгорсурэн, какие это прекрасные люди! Проводи я свои исследования так, как я это делал до сих пор, мне, пожалуй, и тысячи лет не хватило бы. А они вот прислали мне методические пособия, дают советы. Теперь я, можно сказать, вооружен до зубов. Они правы — в опытах спешка недопустима. А то: «Поспешишь — людей насмешишь».

Санжажав в возбуждении стал шагать по комнате.

— Что же ты собираешься делать? У тебя и так нет ни минуты свободной. Даже ночью ты думаешь о своей работе! Опять возьмешься за опыты? И со мной почти перестал разговаривать. Вот у меня скоро уборочная начнется, хоть бы посоветовал, как лучше ее организовать.

Санжажав остановился, внимательно посмотрел на жену и чуть-чуть улыбнулся.

— Ты, как всегда, права. Я и тебе ничем не помогаю, да и у самого дела не блестящие. А за опыты я непременно возьмусь. Начну все сначала, и если что-нибудь получится, ты первая узнаешь об этом. Обещаю тебе. Это письмо окрылило меня.

Долгорсурэн тоже улыбнулась:

— Разве тебя переубедишь? Ты у меня одержимый какой-то. Впрочем, если тебе интересно, урожай у нас будет не хуже прошлогоднего. Мы оросили восемьсот гектаров и с каждого га надеемся получить не менее семнадцати — восемнадцати центнеров. Только с подготовкой к уборке дела неважные, как и в прошлом году. Сушить зерно негде. Я буду метаться, а ты — подсмеиваться надо мной. Зимой вы все в один голос кричали, что солома осталась на полях неубранной. А нынче опять никому дела нет, что соломокопнилки валяются без присмотра, нет у них хозяина. И тебе дела нет. Очень уж ты увлечен своими исследованиями.

Долгорсурэн права. Заперся он в своей лаборатории, а о живом деле позабыл. И Санжажав спросил:

— Чем я могу помочь тебе, Долгорсурэн?

— Не маленький, должен знать. Кому партийная организация в прошлом году поручила организовать помощь в уборке зерновых? Тебе! А ты приехал тогда, нашумел, вызвал людей с центральной усадьбы, и на том дело кончилось. Вот поедем завтра со мной на поля, а потом, если нужно будет, с директором поговоришь.

Наутро, когда солнце еще пряталось за горизонтом, Санжажав завел мотоцикл и вместе с женой выехал в полеводческую бригаду. Было еще свежо. Степь, напоенная пряными ароматами трав, только пробуждалась. Как легко дышится! И кажется, что в такой день исполнится любое твое желание.

Они ехали на поле, называвшееся «восьмисоткой», потому что в нем было восемьсот гектаров. Нынешней весной молодежь госхоза отвела один из рукавов реки Скалистой сюда, в большую долину, которая начиналась от самой пади, носящей забавное название «Маленькая госпожа». И сейчас в долине колыхались налитые соком колосья спелой пшеницы, золотистые, будто тронутые загаром. Высотой она была по круп коню.

Долгорсурэн сошла с мотоцикла и радостно улыбнулась: так улыбаются люди, влюбленные в свой труд. Окинув взглядом бескрайнее поле и всем своим существом ощущая ласковые порывы степного ветра, несущего бодрость, она сказала мужу, стараясь придать голосу будничность:

— Санжа! Ты только посмотри, какая вымахала! Самая пора косить. — И тут же озабоченно добавила: — Не упустить бы, а то зерно осыпаться начнет.

Санжажав заметил искорки, которые всегда загорались в ее глазах в минуты огромной душевной радости. Долгорсурэн сорвала колосок, растерла его на ладони. Пересчитала зерна — их было восемьдесят восемь.

— Посмотри, Санжа, какое зерно!

Он тоже любовался пшеничным полем и не понимал, зачем Долгорсурэн привезла его сюда. Ведь все, кажется, в порядке. Совсем низко пролетели цепочкой дикие гуси. Долгорсурэн подошла к мужу, прижалась к нему теплым плечом. Туман, окутавший дальние горы, постепенно рассеялся, и в светлом небе обозначились их величавые вершины. Где-то за озером уже копошились трактора, кажущиеся отсюда совсем маленькими, величиной с осу, и гул их отчетливо слышался в прозрачном воздухе.

Долгорсурэн представила, как жирные пласты земли ровными рядами ложатся за трактором, и мечтательно произнесла:

— Великолепное утро! А народ наш трудолюбив. Как много может сделать каждый из нас, если только сильно пожелает!

Трудно было догадаться, о чем именно думала в эту минуту Долгорсурэн, однако настроение ее было понятно Санжажаву. Ничего не сказав, он только тихонько погладил Долгорсурэн по руке.

Из-за поворота неожиданно вынырнули директорские дрожки. В них сидели Шаравдо и Гунгажав, они, видно, тоже осматривали посевы. Завидев Санжажава, Шаравдо подумал: «Как это доктор везде поспевает?» — и с досадой отметил про себя, что приехал он раньше директора.

— Ни за что бы не подумал, — не здороваясь, сказал Шаравдо, — что в такую рань увижу вас здесь.

Санжажав обернулся к директору.

— А мы с женой тут как раз говорили, что с уборкой надо поторопиться. Не то пшеница переспеет. Не дай бог, подует ветер посильнее — зерно осыпаться начнет. Да и солому хотелось бы вывезти, товарищ директор.

Как ни странно, Шаравдо на этот раз не возражал.

— Так, так. Правильно говоришь, доктор!