Рано пришла в этом году зима. Не успели вывезти хлеб с полей, как выпал глубокий снег. Первый снег всегда веселит душу.

Как-то директор сказал Санжажаву:

— В наших краях снег рано выпадает. Поэтому на уборку всегда мало времени.

Сейчас, глядя на окно, Санжажав вспомнил эти слова — прав был директор, сразу видно, что опытный человек. Еще тепло было, а он все силы на уборку бросил. Только вот о подготовке, к зиме забыл Шаравдо — сколько комбайнов осталось стоять под открытым небом! Вспомнился учитель Гомбожав. Поглядел бы он сейчас на своего студента! Ну и задал бы он ему жару. «Куда ты смотришь, Санжажав, — сказал бы он, — почему у тебя в хозяйстве такие беспорядки? Загонов не хватает, кормов для птицы таких, как надо, нет. И за что только тебе диплом дали?» Все справедливо! Даже возразить нечего. Трудно пришлось Санжажаву этой осенью. Хорошо бы учитель был рядом. Он умеет добиться своего.

Санжажав торопился в бригаду. Был конец октября, и накануне снова выпал снег. А за день до этого все растаяло, и теперь под снегом образовалась прочная ледяная корка. Лошадь ступала осторожно, нащупывая дорогу. Когда Санжажав ее подстегивал, она обиженно косилась на него, а немного погодя снова шла шагом.

— Ну, чертило, поторопись, — просил он коня, — эдак мы с тобой к вечеру не доедем.

На бугре, неподалеку от летней дороги, показались директорские дрожки.

Санжажав придержал коня.

— Куда едешь, доктор? — спросил Шаравдо.

— В бригаду. Знаете, Шаравдо дарга, надо было до снега солому с полей вывезти, животноводы бы вам спасибо сказали. А теперь обижаются.

— Эх, Санжажав, не сыпь соль на раны, — ответил директор, а сам подумал: «Смола, а не человек», и мрачно кивнул кучеру: — Трогай, брат!

Нынешняя зима несла аратам немало хлопот. Хуже всего было то, что земля покрылась ледяной коркой, и подножный корм, на который рассчитывали араты, стал недоступен скоту. Одно за другим выходили из строя хорошие зимние пастбища.

— Плохо началась зима, — говорили животноводы.

Санжажав с Галсандагвой поделили между собой фермы и вместе с заведующим торопили народ с постройкой помещений для скота, помогали с заготовкой кормов, теплых подстилок. Им удалось втянуть в эту работу директора, партийную ячейку и общественные организации. Сделано было немало, но сколько еще работы впереди! Не хватало времени поесть, попить. В начале ноября на одной из ферм обсуждался вопрос о переводе скота на зимние пастбища. Мнения разделились. Заведующий фермой Дондок возражал против того, чтобы в этом месяце перевести скот на зимники.

— Сейчас это ни к чему, — говорил он, по привычке потирая руки. — Не так уж холодно. Можно подождать до декабря.

Санжажав возразил ему:

— Нельзя, чтобы скот мерз, от этого он к концу зимы совсем ослабеет. А от такого скота что приплод, что мясо — никудышные. Я настаиваю на немедленном переводе скота на зимники.

Дондок поморщился.

— На вашем месте я бы помолчал, — сказал он. — Ведь вы человек неопытный.

Однако Санжажав твердо стоял на своем. Дондок пришел в ярость:

— Что ты нам, доктор, голову морочишь, лучше бы послушал, что старшие говорят.

Санжажав взглянул на директора, тот одобрительно кивал головой. Тогда он опять взял слово.

— Я буду защищать свою точку зрения. Она основана на данных науки и имеет право на существование.

Решили голосовать. Двое из присутствующих еще не имели твердого мнения. Галсандагва в душе был согласен с Санжажавом, но ему не хотелось идти против директора. Это, как он успел убедиться, пользы не приносит. Гунгажав тоже не знал, какое принять решение. То ему казалось, что прав директор, то — молодой доктор. Но когда директор вопросительно взглянул на секретаря партячейки, тот откашлялся и, минуту подумав, сказал:

— В этом деле у меня опыт тоже не велик. Поэтому лучше послушать опытных животноводов. Они не одну зимовку организовывали, на них можно положиться.

Выходило так, что прав был Дондок. Санжажав оглянулся на Галсандагву. Почему он молчит? Тоже согласен с Дондоком? Чувствуя, как в груди закипает ярость, он обратился к директору:

— Товарищ директор, я как главный ветврач госхоза прошу — отдайте приказ о переводе скота на зимние пастбища.

Неожиданно его поддержал Галсандагва. «Была не была», — подумал он про себя, а вслух сказал:

— Да, товарищ директор, такой приказ необходим.

— В приказе укажите сроки перевода — с какого по какое число, — добавил Санжажав.

— Вы что, сговорились толкнуть меня на преступление? Не будет такого приказа.

— Товарищ директор, это ваш долг, и вы должны его выполнить.

Однако директор не сдавался. Наконец он устало вздохнул и сказал:

— Приказа отдавать я пока не буду. Посоветуемся еще с нашими опытными скотоводами.

— Вот это верно, — поддакнул Дондок.

В самом конце совещания Галсандагва и Санжажав поставили вопрос о необходимости уже сейчас подкармливать скот, ослабленный болезнями, особенно маточное поголовье. Кроме того, они потребовали, чтобы на пастбищах подножный корм очищали тракторами.

Шаравдо не без ехидства сказал:

— Государственные средства — это ведь не собственные денежки. Знаете, сколько горючего надо, чтобы очистить такие огромные пастбища? Откуда я его возьму? Вы, дорогие мои, просто рехнулись. Если мы будем уже сейчас скот сеном подкармливать, что останется на большие холода и на раннюю весну, когда начнется отел? Нет, и не думайте; хватит об этом. Пора кончать, а то до рассвета заседать будем.

Сунув руки в карманы, чтобы не видно было, как они сами сжимаются в кулаки, Санжажав выпрямился:

— Что же вы предлагаете, дарга? Сено расходовать нельзя, средств не отпускаете. В таком случае вы должны знать, как избежать потери скота. Научите нас.

Не успел директор ответить, как в разговор вмешался Ламжав, заведующий одной из ферм.

— Думаете, только вы умные? Мы тоже не хотим, чтобы скот погиб. Но то, что вы предлагаете, никому не нужно. Сколько лет мы делали по-своему, а сейчас менять будем? Вы, если хотите знать, наш авторитет подрываете. Нельзя так.

— Ослабеет скот с начала зимы, так весной ему никакое сено не поможет. Надо рассчитать, сколько кормов сейчас израсходовать, сколько на весну оставить. Не хватит — закупим в ближайших машинно-сенокосных станциях или возьмем немного из неприкосновенного запаса. Эту зиму как-нибудь переживем, а на следующую заготовим кормов в достатке.

Шаравдо смотрел в сторону.

— Вы меня слушаете, товарищ директор? Это прямо к вам относится. О чем вы думали, когда планировали создание кормовой базы? Даже солому с полей не вывезли. Надо немедленно меры принимать, потом будет поздно.

Санжажав сел на место. Следующим взял слово Гунгажав. Он подошел к окну, неторопливо постучал пальцами по стеклу.

— Теперь позвольте мне сказать. Нельзя, товарищ директор, не считаться с мнением специалистов. За каким дьяволом вы тогда приглашали их на работу? Мне кажется, что последнее время вы и товарищ Дондок против всех идете, ни с кем не соглашаетесь. — «Сошлись топор с топорищем», — подумал он и продолжал, стараясь говорить спокойно: — Спрашивается, почему вы не прислушиваетесь к советам специалистов? Опыт не должен идти вразрез с наукой, теория и практика дополняют друг друга. Существовать сами по себе они не могут.

Шаравдо не перебивал Гунгажава, только жадно затягивался папиросой, пуская клубы дыма в потолок, где образовалось уже плотное облако. Лицо его побагровело, на висках вздулись вены. Нервно смяв папиросу, он привстал со стула и ледяным тоном произнес:

— Значит, по-вашему, директор не имеет права один решать? Неправильно вы понимаете демократию. Я вот как считаю: советуйся, но решай сам. Кто отвечает за госхоз? Директор! — И Шаравдо хлопнул ладонью по столу. — Все?

Дондок не спускал с Шаравдо прищуренных глаз, директорские слова были для него слаще меда. Санжажав брезгливо поморщился, ему неудержимо хотелось бросить в это отвратительное лицо самое резкое и обидное слово.

«Ну и орешек этот директор! Попробуй раскуси его! Зубы сломаешь!» — думал Санжажав, спускаясь с крутого крылечка. На северном краю неба тускло мерцали звезды. До приезда в госхоз жизнь казалась Санжажаву простой и светлой. Теперь же он понял: чтобы шагать по земле уверенно, как шагает полновластный хозяин, надо отдать ей всего себя без остатка.

Тискали, корежили землю первые морозы. В степи, там, где ветром сдуло снег, земля с глухим стоном лопалась. А крупный рогатый скот все еще оставался на осенних пастбищах. Кое-кто из скотоводов украдкой стал наведываться на зимники, приводить в порядок старые стойбища. Войлока в этом году завезли недостаточно, и каждый утеплял свою юрту как мог. Одни огораживали досками, другие обкладывали сеном, третьи наваливали сверху крупный, белый, как соль грубого помола, снег.

Санжажав не был дома три недели. Араты, выезжавшие в степь за соломой, не раз встречали доктора — в теплом дэле с синим сатиновым верхом, который подарила ему мать, и длинном, развевающемся на ветру шарфе он объезжал фермы. Больше всех доставалось от доктора Цэдэву. И поделом: он по-прежнему плохо работал, больше отлеживался в теплой юрте, забывал выполнять наказы фельдшера. Он мог целый день не поить овец. И конечно, не заметил, что у них стала вылезать шерсть — в отаре началась чесотка. Не раз советовал Дондок Санжажаву:

— Гони ты его, доктор, в три шеи. Он всех овец угробит. А отару мы передадим кому-нибудь другому, кто свое дело любит.

Санжажав ловил себя на том, что готов согласиться с Дондоком, однако так просто сдаться не хотел: выгонишь, а что с ним будет?

Как-то он спросил Цэдэва:

— Когда же ты за ум возьмешься? Глядеть на тебя тошно. Лежишь и лежишь! Совесть у тебя есть? Не руби, Цэдэв, сук, на котором сидишь!

Он провел в отаре у Цэдэва несколько дней: лечил овец, топил на огне снег, таскал сено. Цэдэв исправно выполнял все его поручения, но под конец состроил жалобную гримасу и неуверенно сказал:

— Передали бы эту отару кому другому. Неохота с больными овцами возиться, душа не лежит.

— А что люди скажут? И так тебя летуном считают. Передать нетрудно. Я хоть завтра могу устроить тебя на другое место. Но ведь нельзя вечно искать, где полегче да потеплее. Так все бока у печки пролежишь. Нет, друг, ты вот попробуй на этом месте себя показать. Постарайся, чтобы ни одна овца у тебя не пропала. Тогда люди станут по-другому смотреть на тебя.

Неожиданно лицо Цэдэва страдальчески сморщилось:

— Что вы, доктор, старайся не старайся, ничего хорошего обо мне уже не скажут.

Санжажаву страшно стало: «Как мог человек настолько потерять веру в себя!»

— Ты не прав. Послушай, что я тебе скажу. Будешь хорошо работать, даю слово, что твой портрет будет красоваться на доске Почета. Ты веришь мне? Ну вот и прекрасно, я тебе тоже верю. И мать тебе верит.

Цэдэв рисовал носком гутула{19} замысловатые узоры на снегу. На следующий день он впервые пошел на работу, не дожидаясь, пока его позовут.

Прежде чем уехать, Санжажав починил Цэдэву юрту, исправил печку. И еще раз объяснил, как надо обращаться с больными овцами. Потом стал хлопотать у огня. Санжажав любил готовить. Ужинали поздно, при свете свечи. Поглощая с явным наслаждением хушуры{20}, Цэдэв прихлебывал чай, то и дело вытирая пот, струившийся по лбу.

— Работа у тебя нетрудная, — говорил ему Санжажав, — сделал свое дело — отдыхай сколько душе угодно. Растопи печь, приготовь вкусный обед. Книжки любишь? Нет? Напрасно, читать надо. Это и приятно и полезно.

Цэдэв выбрал хушур, надкусил его. Брызнул ароматный мясной сок. Потом нацелился еще на один и сказал:

— Люблю, доктор, когда вы ко мне приезжаете, на душе веселее становится. А то ездят тут всякие, только и знают, что ругаться да кричать. Не знаю почему, только мне тогда вовсе ничего делать не хочется.

— Кричать, конечно, не надо, но ты должен выслушивать советы и критику. Вот я, например, каждое слово принимаю к сведению. Ты думаешь, меня никто не ругает? Еще как!

Цэдэв едва не подавился от удивления.

— Кто же это вас ругает? Не может быть!

— Почему же? Если я что-нибудь не так сделаю, меня критикуют.

Цэдэв недоверчиво покосился на Санжажава:

— А вы плохо не делаете. И сказали так, чтобы подбодрить меня. Я ведь не малое дитя, понимаю!

— Очень нужно мне тебя подбадривать. Вот в твоей отаре чуть не пропали овцы. Думаешь, директор меня за это по головке погладит?

— А вы-то здесь при чем? Я чабан, мне и в ответе быть.

— Нет, Цэдэв. Отару я тебе доверил, значит, я и виноват.

Цэдэв смутился — правильно доктор рассуждает.

— Да ты ешь, ешь, хушуры совсем остыли.

Но Цэдэв отставил чашку с чаем и задумался.

— Знаете, доктор, я бы рад поработать, да ничего не выходит — то лень одолевает, то разные мысли лезут в голову. А как мать вспомню, от жалости совсем руки опускаются.

— Мать из-за тебя все слезы выплакала. Один ты у нее. Я тоже один у матери. Не надо огорчать их. Сам посуди. Какой матери не хочется, чтобы сын ее в люди вышел?

— Как вы это правильно сказали, доктор! Хорошо бы всегда с вами рядом быть. После ваших слов на душе легче, веселее становится.

Всю ночь Цэдэв не спал, и только на рассвете, когда первые лучи солнца коснулись холодной земли, сон подкрался к нему. Словно роса с мятлика, медленно стекала улыбка с губ Цэдэва.

Стараясь не шуметь, Санжажав одевался. Степь встретила его величественным простором и торжественной тишиной. В морозном тумане плыло бледное солнце, в его лучах ярко блестел снег. На центральную усадьбу Санжажав приехал, как всегда, поздно. Разрисованные морозом окна уже играли огнями, и дома отбрасывали на землю синие холодные тени. Каким уютным показалось Санжажаву его холостяцкое жилье после того, как он три недели скитался по степи! В комнате и в самом деле было очень тепло. Видно, сюда совсем недавно приходила жена Намдака: было чисто прибрано, на плите стоял горячий чайник и котелок с едой.

Санжажав долго и старательно умывался, причесал волосы. Не садясь к столу, прямо у плиты попробовал суп, затем съел большой кусок вареного мяса. Хорошо, наверно, когда дома кто-нибудь ждет. Можно поговорить, поделиться своими неудачами и радостями. Совсем другая была бы жизнь. Мать не раз говорила: «Одна голова хорошо, а две лучше». Вспомнилось письмо Цэрэндулмы: «Человек не может жить один. Нет у него тогда полного счастья. Пора и тебе подумать об этом. Только добрую, душевную найди».

Горько стало Санжажаву, когда читал письмо, будто он потерял что-то самое дорогое: Цэрэндулма стала женой Норолхожава. Разве он не знал, что это случится? И все же у каждого человека есть великое право — надеяться и ждать. Теперь ждать больше нечего. Как часто наши подруги становятся женами других! Он желает Цэрэндулме счастья. Охваченный воспоминаниями, Санжажав одну за другой вызывал в памяти картины прошлого и не мог остановиться, словно буйный конь, с которого сняли узду.

Пришел Намдак-гуай.

— Хорошо съездил? — спросил он. — Промерз небось до костей. Лютуют нынче морозы.

— Сегодня тепло, — невпопад ответил Санжажав, пытаясь отогнать грустные мысли.

— Да ты что, сынок? Около сорока градусов мороза! А ты «тепло». Может, захворал?

— Нет, я здоров, Намдак-гуай. Вы правы, холодно сегодня. Я здорово продрог и конь мой тоже. Едва до дому добрались.

— То-то же. Молодые всегда храбрятся. А жизнь, она, брат, того, не простая штука. Женился бы ты, — вдруг сказал Намдак-гуай. — А то в селе слухи ходят. Помнишь, девушка тебя провожала в Улан-Баторе? Так она ведь не твоя, верно? А вот наши девчата считают, что твоя. — Намдак-гуай многозначительно замолчал, и его старое морщинистое лицо озарила лукавая улыбка.

Санжажав недоверчиво усмехнулся:

— Какие могут быть обо мне слухи? Я и дома-то почти не бываю.

— А одной нашей девушке ты шибко по душе пришелся.

«Долгорсурэн!» — подумал Санжажав и провел рукой по лицу, чувствуя, как пламень стыда обжег ему щеки.

— Да ты не стыдись, дело твое молодое, парень ты у нас ладный, до работы охочий и собой не плох.

Он окинул Санжажава смеющимся взглядом.

— Шутите все, — сказал Санжажав, — кому я такой нужен. Неделями мотаюсь в степи, даже загорел на зимнем солнышке.

В дверь постучали. Посыльный — проворный парнишка, потирая озябшие руки, сообщил, что на вечер назначено совещание у директора.

Когда Санжажав пришел в контору, директорский кабинет был уже битком набит. Люди стояли в дверях, толпились в узком коридорчике. «Повестка — расширенное заседание», — подумал Санжажав.

Шаравдо нетерпеливо постучал по столу рукой. Шум не прекращался. Тогда директор несколько раз с силой ударил толстым карандашом по чернильнице. Постепенно все стихли. Шаравдо поднялся со стула, коренастый, широкоплечий, застегнул пиджак.

— Товарищи, есть приятная новость. Придется нашим строителям хорошенько потрудиться. Мы получили от государства триста тысяч тугриков. Их должно хватить на постройку трех помещений. Кроме того, я полагаю, что вы меня поддержите, одну постройку мы можем соорудить на собственные госхозные средства.

Директор замолчал, потом потер мокрые от пота брови — в комнате было душно — и продолжал:

— Вопросы будут? Нет? Тогда прошу высказываться.

— Есть вопрос. Какие именно помещения намечено выстроить?

Санжажав не заметил, кто задал вопрос.

— Отвечаю. Шестьдесят тысяч тугриков намечено израсходовать на постройку конторы. Сто восемьдесят тысяч — на зернохранилище вместимостью в триста тонн. И шестьдесят тысяч — на гараж для восьми автомашин. А на свои средства я предлагаю построить детский сад. Вот какие у дирекции планы, товарищи.

Директор сел. По комнате прошел легкий гул.

— Еще вопрос, разрешите?

К директорскому столу прошел стоявший неподалеку от Санжажава незнакомый ему пожилой арат о темным от ветра и солнца лицом.

— Что же, собственно, является главным в нашем хозяйстве, какая продукция? На что государство рассчитывает, ссужая нас деньгами?

Санжажав одобрительно кивнул арату, и тот продолжал:

— До сих пор наш госхоз считался животноводческим. А на нужды животноводства ничего не запланировано.

Санжажав взглянул на директора, и тот нервно поправил очки, сползавшие на нос. Вопрос, видно, пришелся Шаравдо не по вкусу. Санжажав протиснулся вперед и, ликуя, подумал: «Ну, держись теперь, директор».

— Я тоже не согласен с вашим планом, товарищ директор. Более того. Я категорически возражаю. Однажды я промолчал, вернее, уступил вам в одном важном вопросе и до сих пор простить себе не могу. А на этот раз, извините, буду на своем стоять до конца. Что же это получается, госхоз наш — животноводческий, а для животноводства вы, Шаравдо-гуай, ни тугрика не даете.

В комнате поднялся шум.

— Правильно он говорит! Справедливо, — послышалось со всех сторон.

— Давайте, товарищи, по порядку! — перекрывая шум, крикнул Шаравдо.

Зоотехник Галсандагва поднял руку.

— Плохо оснащено наше животноводческое хозяйство, и от этого, конечно, сильно страдает уход за скотом.

Встретившись с сердитым взглядом директора, зоотехник осекся на секунду, но тут же оправился и продолжал:

— Отсюда и низкая продуктивность скота, для племенной работы совсем нет условий. Вот я и предлагаю — хотя бы одно помещение выстроить для нужд животноводства. Очень бы это хорошо было. — И вдруг, видимо струсив, добавил: — Конечно, если у дирекции не будет возражений на этот счет.

В это время к директору придвинулся Гунгажав и что-то тихо сказал ему. Шаравдо сердито покачал головой. Густые брови Гунгажава сошлись к самой переносице, когда он поднялся с места и, поглядывая на Шаравдо, чуть хрипловатым голосом сказал:

— У меня тоже есть предложение. Во-первых, нам необходимо большое помещение для собраний рабочих госхоза. Иначе невозможно проводить воспитательную работу. Поэтому я предлагаю построить клуб. Он всем нужен. И еще одно: вся наша сельскохозяйственная техника зимой и летом под открытым небом. Ее ржа ест. Разве с такой техникой обеспечишь посевную? Конечно, нет! Итак, во-вторых, нам необходимо помещение под ремонтную мастерскую. Для начала, конечно.

После Гунгажава выступали агротехники, врачи, заведующие фермами, и каждый из них требовал деньги для собственного участка, но не так легко было сбить директора с его позиций. Он снова выступил, защищая свой план.

— Все, что здесь говорили, в принципе верно, и особых возражений у меня нет, — сказал Шаравдо. — Будь у нас в десять раз больше средств, я бы всех удовлетворил. Но… — Директор остановился.

Санжажав заметил, как он нервно сжимает короткие, толстые пальцы.

— Но, — Шаравдо притворно вздохнул и сокрушенно покачал головой, — нельзя обо всем судить только со своей узкопрактической точки зрения. Это пользы не приносит. Я еще раз прошу — продумайте предложения дирекции, и я уверен, вы с ними согласитесь.

Кое-кто уже был готов согласиться. В самом деле, чем директорские предложения хуже остальных? Шаравдо тотчас же почувствовал это и, воспользовавшись общим замешательством, спросил:

— Больше никто не хочет выступать? Тогда объявим перерыв! — Он покосился на Санжажава и очень мягко произнес: — Даже наш ветврач, кажется, согласен со мной? Не так ли, Санжажав?

Санжажав как ужаленный вскочил на ноги:

— Нет, я не согласен с вами, товарищ директор. Я буду выступать!

— Может, после перерыва?

— Пусть сейчас говорит! Дайте ему слово, — зашумели со всех сторон, — доктору слово!

— Раз народ просит, я не возражаю, — недовольно сказал Шаравдо.

Санжажав вытащил из кармана книжку в потертом коричневом переплете.

— Государство отпустило нам большие средства на капитальное строительство, и надо их использовать с максимальной пользой для себя. Это — наша основная задача. План, предложенный дирекцией, рассчитан на чисто внешний эффект.

Заметив, что директор удивленно поднял брови, Санжажав поспешно добавил:

— Сейчас поясню.

— Уж сделайте одолжение, — сердито буркнул директор.

— Главное для нас — это производство и бытовые нужды рабочих госхоза. А каково у нас положение с ремонтом техники? Около двадцати процентов трактористов, слесарей, шоферов работают сейчас под открытым небом. Да у них руки к железу примерзают. Разве это дело? Шутка ли! Какие холода — земля трескается. Далее. Сколько кукурузы этой осенью было? Много. А сколько попало ее коровам на корм? Ничего. Потому что мерзлой кукурузой скот не накормишь. Кукуруза вся в ледышки превратилась. И еще. Сколько машин ежедневно застревает в реке? Неужели до сих пор нельзя было мост построить?

Санжажав остановился, окинул взглядом собравшихся. Люди слушали его внимательно. Пожилой арат, стоявший рядом, одобрительно кивал головой. Вдруг Санжажав заметил Долгорсурэн. От его взгляда она потупилась и как-то нервно повела плечами. Обладай Санжажав способностью угадывать мысли, он узнал бы, о чем думает в эту минуту девушка. «Конечно, он не хочет, чтобы строили зернохранилище, а вот коровника для своей Ринчинханды он добьется! Не может он ее забыть. Выпадает же людям счастье!»

Вспомнив признание Долгорсурэн, Санжажав на мгновение смутился, почувствовав, как тепло стало на душе. Почему она отворачивается при встречах с ним? Может быть, она просто пошутила? Однако сердце говорило ему, что это была истинная правда.

— Я предлагаю со строительством конторы повременить, — продолжал Санжажав. — Контора у нас пусть плохая, но есть, для клуба можно поставить большую юрту и организовать там красный уголок. На первых порах сойдет. Кстати, гостиница совсем не приносит доходов, почему бы не использовать ее для разных собраний? Все равно она пустует. А на наши средства надо в первую очередь построить ремонтную мастерскую, тут я согласен с товарищем Гунгажавом, один-два коровника, хорошо утепленных, мост через реку и еще — жилой дом. Это не только мое мнение. Насколько я понял, многие из выступавших говорили о том же. А я, так сказать, подытожил, свел воедино их требования.

— Правильно. Верно сказал! Ставьте вопрос на голосование.

С большим трудом директору удалось прекратить шум.

— Товарищи, мы собрались на совет. Я обдумаю все ваши предложения. А голосовать ни к чему. У нас не партийное собрание.

— У доктора деловое предложение, товарищ Шаравдо, почему бы его сразу не принять? — спросил сосед Санжажава.

— Дайте мне слово!

— Только покороче, — нетерпеливо сказал директор.

К столу подошла Долгорсурэн. Щеки ее пылали.

— Принять предложение главного ветврача, значит, отказаться от постройки зернохранилища. А как семена хранить? От плохих семян хорошего урожая не будет. Уважаемый товарищ Санжажав требует выстроить теплые коровники. Но это он больше в своих личных интересах. Понятно, кому он хочет угодить.

Кто-то крикнул:

— В прошлом году семена сохранили и урожай хороший собрали. Почему же нынче нельзя?

— Семена могут дать плохую всхожесть, — не совсем уверенно ответила Долгорсурэн и отошла от стола.

После нее выступили еще несколько человек, но все они поддержали Санжажава.

Поднялся Шаравдо. Он сгреб бумаги, лежавшие на столе, и, презрительно оттопырив губу, сказал:

— По-моему, все свои слова Санжажав вычитал в книжке. На первый взгляд они правильные. Но подумайте, что предлагает наш уважаемый доктор? Не строить конторы. Выходит, не нужно нам правление, не нужно руководство госхоза. Мы можем и в такой комнатушке ютиться. А ведь правление — организация государственная. Доктор, видимо, забыл об этом и не впервые нападает на меня и мои распоряжения. Мне это совершенно непонятно.

За спиной у директора с подобострастным видом стоял Дондок. Он бросал на Санжажава явно недоброжелательные взгляды и один раз даже погрозил ему кулаком исподтишка. Но этого, кроме Долгорсурэн, никто не заметил.

— Если предложения рассматривать как нападки, зачем было нас собирать? — спросил широкоплечий парень, широко улыбаясь. — Это просто несерьезно.

Санжажав был уверен, что Галсандагва его поддержит, но зоотехник почему-то отмалчивался.

Совещание затянулось до позднего вечера. Электрическая лампочка мутно желтела в облаках табачного дыма. Шаравдо больше не выступал, только делал на листе бумаги карандашные пометки.

Санжажав украдкой поглядывал на Долгорсурэн, невольно любовался ее красивым полным лицом, тонкими бровями и тут же начинал ругать себя — Долгорсурэн мешала ему сосредоточиться. Неизвестно, до каких пор продолжались бы споры, если бы Гунгажав, перед этим молчавший, не постучал карандашом по графину:

— Товарищи, давайте же решать. По-моему, надо принять предложение Санжажава и завтра же приступить к строительным работам. Директор, я полагаю, возражать не станет.

— Тогда на этом и закончим, — резко сказал директор.

Люди поспешили к выходу. Только Долгорсурэн с Гунгажавом остались. Теперь он не скоро уйдет домой — не так легко переубедить в чем-нибудь Долгорсурэн.

Санжажав вышел на улицу. Со всех сторон его обступила темнота — поселок давно спал. Он шагал по пустынной улочке, хлопья снега приятно холодили разгоряченное лицо. «Кажется, потеплеет», — подумал Санжажав.