На животноводческих фермах и участках ничего не изменилось. То в одном месте, то в другом вспыхивали болезни. В прошлом году госхоз сделал большие закупки скота, а профилактических мер принять не успели, и сейчас это давало себя знать. По-прежнему у Санжажава не было ни одной свободной минуты. Зимника для крупного рогатого скота не построили, и заболевших животных буквально некуда было девать. Охотников же сидеть на карантинном пастбище не находилось — стадо было маленькое, зарплата тоже невелика. Дондок не скрывал своей неприязни к главному ветеринарному врачу и частенько говаривал:

— Куда он раньше смотрел, этот доктор? Других ругать любит, а сам на что годен?! Столько лет государство учило его, и все зря! Вовремя надо было скот лечить!

Санжажав делал вид, что слова эти его совершенно не трогают. В действительности же он жестоко переживал каждый случай заболевания скота.

Как-то раз Санжажав отправился к Цэдэву. На первый взгляд там все как будто обстояло хорошо. Однако Санжажаву почти сразу же стало ясно, что одному ему просто не под силу следить за всей отарой. Тогда Санжажав с огромным трудом, угрожая госхозу штрафами, добился для отары одного большого загона и велел разделить его на две половины — одну для совсем слабых животных, другую для тех, что еще держались на ногах. Два дня подряд он, не разгибая спины, вводил животным сыворотку.

Болезнь распространялась еще и потому, что осеннюю мойку провели не очень тщательно. Тут была и его вина. В этих условиях казалось невозможным продержать скот здоровым до весны. А весна — самое трудное для животноводов время.

Разъезжая по пастбищам в сопровождении двух фельдшеров, Санжажав все время испытывал чувство недовольства собою, а временами просто впадал в отчаяние. Вдобавок ко всему он ободрал до крови руки, которые и без того были в царапинах и ссадинах. Однажды, осматривая обморозившееся животное, Санжажав очень долго простоял на снегу, а вечером почувствовал, как ноги, словно налитые свинцом, заныли. Не раз, возвращаясь домой озябший и голодный, он вспоминал далекий Улан-Батор, Норолхо и Цэрэндулму — им хорошо, они вместе, а раз вместе, значит, все нипочем. Щемящая тоска охватывала Санжажава в такие минуты, и потом всю ночь он не мог уснуть.

Однажды, когда он в таком настроении приехал на отдаленное пастбище, встретивший его уже немолодой арат вдруг спросил:

— Тяжело вам у нас, доктор? Оно и понятно, нынче холода какие стоят!

Санжажав растроганно ответил:

— Нет, ничего. Я не мерзну. Просто сегодня у меня немного ноги болят. Это пройдет.

Старик улыбнулся, и они разговорились.

— Знаешь, сынок, когда я был молод, как ты, пришлось мне батрачить в одном богатом ауле — скот пасти. И за табуном ходить. А в том табуне было ни много ни мало три сотни лошадей, а может, больше, и за каждой углядеть надо. Недоедал, недосыпал. Одежонка на мне рваная была, заплата на заплате. Подметки от гутулов отвалились, так я их веревками привязал, а рукавиц совсем не было. И вот в такой холод едешь, бывало, в степь за табуном, зубами стучишь. А еды тебе никакой. Случалось, задерет волк жеребенка, подберешь объедки и радуешься. А спал я прямо на мерзлой земле, только плохонькую овчинку подстилал. Разгребешь снег ногами, спрячешься за сугроб от ветра и спишь. А пожаловаться некому. Ну и житье было! Только в молодости ничего не страшно. Теперь я уже старик. Но хоть на старости лет пришло ко мне счастье. Как говорится: «Когда зло достигает предела, приходит добро. У плохого есть конец, у хорошего начало». Все мои дети в люди вышли, а я здесь работаю, почитай, уже два года. Родным мне стал наш госхоз, опора моя, ни на что его не променяю.

Санжажав внимательно слушал арата. Он догадался, что старик нарочно рассказал все это, желая пристыдить молодого доктора, павшего духом, но виду не подал. С тех пор Санжажав решил скрывать от людей свое плохое настроение.

Арат пригласил доктора выпить чаю и обогреться. Шагая за ним следом, глядя на его сгорбленную спину, Санжажав ощутил жгучий стыд. Старый скотовод, столько испытавший на своем веку, едва умевший писать и читать, утешает его, здорового парня, которому государство дало образование, доверило большую работу… «Возьми же себя в руки, Санжа», — сказал он сам себе, невольно распрямил плечи и зашагал бодрее.

На другое утро Санжажав приехал во вторую бригаду. В морозном небе висело бледное солнце, временами сильный порыв ветра бросал в лицо снежной пылью. Надвинув ловуз{21} на самые брови, Санжажав подстегивал коня. Словно заснули укрытые снегом безмолвные поля, застыла степь. Но в бригаде царило оживление. Кончался год, и надо было подвести итоги работы. До нового года оставалось всего три дня. Санжажав отправился в загон.

— Почему силос не даете? — спросил он у одной из доярок.

— Как его дашь? — бойко ответила женщина. — Он мерзлый, голыми руками его не возьмешь, а вил нет.

— Что же смотрят бригадир и учетчик?

— Вот этого, доктор, мы не знаем, — засмеялась другая тонкобровая молодуха, сверкнув карими глазами.

Кто-то легонько тронул его за плечо.

Санжажав оглянулся.

— Ринчинханда!

На ней был толстый меховой дэл, теплые гутулы. В руках, как обычно, подойник.

— Доить пришла?

— Угу. — Девушка выглядела усталой, словно какая-то тень легла ей на лицо: резче обозначились скулы, глаза как будто потускнели. Она слабо улыбнулась: — Ты почему так долго не приезжал к нам? Все время проводишь с Цэдэвом? Ну, раз ты за него взялся, я уверена — толк из парня будет.

Санжажав поблагодарил девушку кивком головы, потом поинтересовался, как идут ее дела. Оказалось, не хуже, чем она ожидала. Всего от одной коровы девушка надоила семьсот литров, а от остальных тринадцати — двенадцать тысяч триста, в среднем по девятьсот, по тысяче литров от каждой.

— Я так боялась, что не выполню своих обязательств! Но меня здорово выручил подкорм. От силоса удои значительно повышаются. Одно плохо — пока его добудешь да в юрте у себя отогреешь, сколько сил и времени уйдет! Мне отец помогает.

— Вопрос о силосе я поставлю. Ну, а тебя разреши поздравить с отличными результатами. — И Санжажав горячо пожал ей руку.

— К нам зайдешь? — спросила Ринчинханда.

— Непременно.

Сидя в натопленной юрте у ярко пылающего очага, Санжажав с наслаждением пил маленькими глотками душистый чай. Что с Ринчинхандой? Сейчас она выглядела еще более изнуренной, чем днем. Или это только казалось при свете огня? Однако расспрашивать он не стал: захочет — сама расскажет. Прощаясь, пригласил:

— Приезжай на Новый год. На центральной усадьбе хорошая елка будет.

Подъезжая к дому, Санжажав придержал поводья — неподалеку сверкала голубоватым льдом речка. По речке с гиканьем носились ребятишки. Оказалось, они катаются на деревяшках, туго привязанных к гутулам. У некоторых это получалось очень неплохо. Раскинув руки в стороны, словно птицы крылья, они мчались наперегонки. Санжажав не знал такой игры. «Спортсменами будут», — подумал он.

Не успел он как следует отдохнуть, как за ним прислал Гунгажав. Поручение оказалось несколько необычным.

— Пока вы ездили, мы вас тут выбрали в комиссию по проведению новогоднего праздника и назначили председателем. Обязанности? Все очень просто, составите план, организуете елку — ну там игрушки, освещение, — да, чуть не забыл, и доску Почета оформите.

Заметив, что Санжажав не в восторге от этой новости, добавил:

— Вы не один будете все делать, у вас целая комиссия и заместитель. Угадайте — кто?

Санжажав стал думать: нет, он не знает. Мало ли молодежи в госхозе!

Гунгажав помедлил и сказал:

— Долгорсурэн, вот кто! Так решил секретарь ревсомольской ячейки. Решение окончательное, — пошутил он, — и обжалованию не подлежит.

На заседании праздничной комиссии были распределены обязанности. Санжажав с Долгорсурэн должны были оформить доску Почета и нарядить елку.

— С чего начнем? — спросил Санжажав.

— Почем я знаю? Как прикажешь, так и сделаю, — ответила она, отвернувшись. Резкий поворот головы, красивая шея. Кого же она ему напоминает? Ну конечно, Цэрэндулму. При всем различии во внешности есть у них что-то общее, то ли гордая осанка, то ли этот жест, которым Долгорсурэн откинула за ухо выбившиеся из прически волосы. Тепло волной прилило к сердцу.

— Зачем ты так со мной разговариваешь, Долгор? Давай вместе решать.

Неожиданно она со слезами в голосе ответила:

— Ты ведь считаешь меня, неспособной. Так что вряд ли я смогу тебе угодить.

Санжажав попробовал отделаться шуткой:

— Что ты все на меня нападаешь? Хватит издеваться над человеком! Сходила бы лучше к Гунгажаву за фотографиями для доски Почета.

«Нет уж, лучше быть плохим наездником, чем хорошим слугой!» Она порывисто встала и вышла, так хлопнув дверью, что с потолка посыпалась штукатурка.

Однако Санжажава, как ни странно, ее выходка не рассердила. Он лишь покачал головой. Хотел было вернуть девушку, но подумал, что навлечет на себя еще больший гнев. Очень скоро дверь отворилась, и на пороге появилась Долгорсурэн. Она казалась совершенно спокойной.

— Вот посмотри, это список передовиков. Гунгажав дарга сказал, что завтра ты сам их сфотографируешь и к тридцатому чтобы все было готово.

— Я думал, что ты не вернешься! — без всякой задней мысли сказал Санжажав.

«Ты бы, конечно, не вернулся, — подумала Долгорсурэн. — Но я ведь люблю тебя!»

Санжажав невольно залюбовался девушкой. Что-то новое появилось в ней. Беспокойный блеск темных глаз, опушенных короткими густыми ресницами, плохо вязался с грустным, почти кротким выражением лица. Она стояла, чуть откинув назад голову. Платок соскользнул на плечи, открыв белую стройную шею.

— Значит, всех этих людей я должен буду сам разыскивать? Нечего сказать, хорошее заданьице!

— А ты как думал? Они будут сидеть и дожидаться, пока ты к ним пожалуешь? — Но, заметив, что Санжажав и в самом деле огорчен, уже более мягко добавила: — Некоторые сейчас в центральной усадьбе. — Однако на большее ее не хватило, и она не преминула съязвить: — Ринчинханда твоя живет не так уж далеко. Да и зачем тебе ее снимать? У тебя, я думаю, не меньше сотни ее фотографий.

Санжажав неторопливым жестом откинул со лба непокорную прядь. Задумался.

— Послушай, Долгорсурэн, почему ты всегда ссоришься со мной? Тогда в степи, помнишь? Я ослышался, или ты пошутила? Ну, есть у меня снимки Ринчинханды. И не только ее. Я и Намдака-гуая сколько раз снимал! Почему же ты считаешь, что у меня их целая сотня? Может, ты объяснишь?

— Очень просто! Других девушек ты не фотографируешь.

— Ну хорошо, я с ней в дружбе. Что из того? Она — славная девушка, отличная работница. Вот и все. Поверь мне!

— Ринчинханда хорошая, и ты хороший. Все правильно.

Удивляясь собственной выдержке, Санжажав спокойно ответил:

— Тебя не переспоришь! Давай отложим этот разговор. Завтра я встану пораньше и все сделаю. А вечером мы с тобой снова увидимся. Ладно?

Он слегка сжал ей руку выше локтя, от чего лицо девушки залилось румянцем.

Почти весь следующий день ушел у Санжажава на выполнение нового задания. Только к вечеру он возвратился домой и, наскоро поужинав, принялся проявлять пленку. За этим занятием и застала его Долгорсурэн. Она сразу же включилась в работу, и Санжажаву это было приятно. Она брала еще мокрые снимки, выносила их на свет и рассматривала.

— Неплохо получается, — говорила она, а уж если Долгорсурэн сказала «неплохо», значит, это и в самом деле хорошо.

Когда все снимки были отпечатаны, Санжажав зажег свет.

Прищурившись, Долгорсурэн в упор смотрела на портрет Цэрэндулмы: «Такая красавица, а мужа не сумела удержать. Вот повезло этой Ринчинханде!» Однако Санжажаву и в голову не могло прийти, о чем думает в этот момент Долгорсурэн. Он невольно залюбовался бровями девушки: «Какие-то они необычные, словно искусный мастер нарисовал их самой тонкой кисточкой». И почему это раньше ему казалось, что лицо у Долгорсурэн слишком полное? Совсем нет! У нее слегка припухлые, как у ребенка после сна, щеки, а кожа гладкая и нежная. Так и хочется прикоснуться к ней. Этим вечером они почти не разговаривали. Долгорсурэн молчала, а Санжажав испытывал неведомое чувство робости перед этой девушкой. Это и радовало его и тревожило.

Как только все было сделано, Долгорсурэн заторопилась домой. Уже вечер, ей пора.

— Я провожу тебя, — сказал Санжажав.

— Не надо. Живу я недалеко. Погода хорошая. До свиданья!

Почувствовав в своей руке ее мягкую ладонь, Санжажав сделал еле заметное движение — еще немного, и девушка очутилась бы в его объятиях. Но этого не произошло.

Вырвав руку, Долгорсурэн сказала, словно по лицу ударила:

— Ну разве ты не негодяй? Одну в Улан-Баторе оставил, здесь другой обзавелся, и со мной не прочь поиграть. Не стыдно?

Санжажав отскочил как ошпаренный. И долго после ее ухода не мог прийти в себя. Он не знал, сердиться ему или смеяться, но чувствовал — эта девушка любит его, и всем сердцем тянулся к ней. Ночью поднялся ветер. Он беспокойно стучал в окно, завывал в печной трубе. Санжажав лег в постель и натянул на голову старенькое одеяло. Но сон не шел к нему. Санжажав поднялся, подошел к окну. Скрывая все вокруг, кружились в бешеном танце хлопья снега. Санжажав с трудом вышел из дому — у двери намело большой сугроб.