Осень все решительнее вступала в свои права. Щедрой рукой окрасила она в золото и багрянец деревья на северных склонах гор. Издалека казалось, что они надели роскошные шапки. Однако холода еще не наступили. Ветер все время дул с запада, и на полях волнами колыхались тяжелые колосья пшеницы. По полю шли комбайны — все новенькие, с красным флажком у кабины. Они напоминали корабли в море. Все чаще на озере появлялись стаи перелетных птиц — уток и гусей. Их трубные крики разносились далеко вокруг, сливаясь с шумом комбайнов. Воздух был чист и прозрачен. Чудесная пора — осень! Созревают хлеба, тучнеет скот на подножном корму, люди видят плоды своих трудов. Что может быть лучше тебя, осень, — пора обилия и созревания! Хороша зима с ее вьюгами и буранами. Ведь после зимы наступает весна, потом лето и снова осень. И так из года в год, извечный круговорот природы.

Партийная ячейка поручила Санжажаву помочь второй бригаде в уборке урожая — работа там шла слабо. Санжажав выехал в поле. Наблюдая за тем, как на землю ровными рядами послушно ложатся скошенные колосья, Санжажав думал: «Весело хлеб косить. Охотно бы попробовал, если бы разрешили. Великолепное это чувство, когда тебе подчиняется большая, сильная машина». Санжажав ехал осторожно по узенькой стежке. Его зоркие глаза подмечали все, что происходило в поле. Проворно подбирали за комбайном скошенный хлеб уборочные машины, ни колоска не оставляли.

Вдруг комбайн, работавший неподалеку, остановился. Санжажав подъехал ближе. Двое парней с запыленными лицами сидели на меже и курили. Вид у них был усталый.

— Почему не работаете, товарищи? — спросил Санжажав, даже забыв поздороваться.

— Стерня мокрая, комбайн не берет, давится.

— А у остальных сухая? Выходит, одни могут косить, а у вас словно поле не то же самое?

«Спокойнее, спокойнее, не горячись, — уговаривал себя Санжажав. — Секретарь предупреждал, что с уборкой во второй бригаде отстают. Советовал требовать построже, но не перегибать».

— Как же так получается? — снова спросил Санжажав.

Парень поднял на него глаза. «Откуда ты взялся такой дотошный, — казалось, спрашивал его взгляд. — С неба, что ли, свалился?» И он насмешливо ответил:

— У них работает комбайн, а у нас нет. Говорят же вам — не берет сырую стерню. Не верите, сами попробуйте.

Второй парень засмеялся:

— Попробуйте, не стесняйтесь.

— Ну-ка, налаживайте машину. Да поскорее. А там посмотрим.

— Чего налаживать. Мы не техники, не механики. И стать ими сию минуту по вашему приказу не можем. А если бы могли — без ваших советов обошлись бы.

Санжажав хотел резко ответить, но, глядя на их измученные лица, сдержался.

— Вы, наверное, устали. Но поймите, хлеб надо поскорее убрать. Сентябрь на исходе. Выпадет снег — пропал урожай. И все труды пойдут насмарку. Посмотрите! — Санжажав растер на ладони колос. — Хлеб сохнет. Вот уберем урожай — тогда будете отдыхать.

Один парень со вздохом поднялся и пошел к комбайну. Повозившись недолго, он крикнул своему напарнику:

— Вставай, что ли!

Санжажав поехал дальше, а вслед ему заворчал, загудел комбайн, пшеница покорно склоняла перед ним свои туго налитые колосья.

На току дела обстояли еще хуже. Площадка для просушки зерна была маленькая, и зерно сваливали в огромные кучи. Здесь работали почти одни женщины. Многие из них стояли, опершись на лопаты, некоторые лениво потягивали папиросы, две женщины затеяли ссору. Санжажав спешился.

— Здравствуйте, товарищи женщины! Как идет работа?

Он взял горсть зерна и тотчас же бросил обратно — до того накалилось оно под осенним солнцем. Снова взял и снова бросил. На краю тока пестрела косынка Долгорсурэн. Обветренное лицо ее было хмуро, движения усталые.

— Зерно горит, — сердито сказал Санжажав, — а вы тут прохлаждаетесь!

«Надо, пожалуй, поговорить с людьми», — решил Санжажав и крикнул:

— Товарищ агротехник! Что же это получается? Смотреть больно, как гибнет пшеница.

— Думаете, только вам больно, а у меня что, глаз нет? Сама вижу, нечего носом тыкать, не маленькая, — сердито ответила Долгорсурэн.

«Ну и заноза! Ты ей — слово, она тебе — десять». Санжажав едва не потерял самообладания и, прикусив губу, низким от волнения голосом произнес:

— А раз сами видите, почему терпите такое безобразие? Да за такие дела под суд отдают.

Долгорсурэн отвернулась. Санжажав сразу же остыл — не хватает еще, чтобы она заревела, и, ругая себя за несдержанность, примирительно сказал:

— Сами посудите, сверху зерно руку жжет, а внизу совсем сырое, вот-вот гнить начнет. Надо лучше работать, а у вас, я смотрю, не очень-то стараются. Может, вам неприятно со мной разговаривать, — уже более холодно добавил он, — но ведь разговор наш о деле.

— А по-моему, наша работа вас не касается, вы не агроном. Мы и без ваших советов обойдемся.

— Спасибо на добром слове, уважаемый агротехник, но неверно вы говорите. Хлеб — дело государственное, и каждый из нас за него в ответе. К тому же я приехал сюда по поручению партячейки. Но и не будь у меня этого поручения, я все равно не прошел бы мимо такого безобразия. Вот так, товарищ агротехник.

— Может, вы доклад нам сделаете? — съязвила Долгорсурэн.

— Доклада не будет, но если у вас и дальше так пойдут дела, ничего хорошего из этого не получится.

— От ваших речей помощь невелика, подумаешь, какой начальник нашелся!

— Послушайте, я приехал не для того, чтобы ссориться с вами! Давайте лучше подумаем, что с хлебом делать.

— Вот это другой разговор, — не глядя на Санжажава, уже более мягко ответила Долгорсурэн. — Хотите помочь — помогите!

— Разумеется, хочу. Только давайте вместе подумаем, какая помощь вам нужна.

Их окружили женщины.

Тут в Долгорсурэн взыграло самолюбие.

— Впрочем, помощь свою лучше в другом месте предложите. — Она с силой тряхнула головой. — Поезжайте к своим дояркам, там вас, верно, заждались.

«Что это она говорит? При чем тут доярки?» — недоумевал Санжажав, хотя смутно догадывался, почему Долгорсурэн сердится. А может быть, это ему показалось? Чувствуя, как нарастает в нем обида, он жестко сказал:

— Можете относиться ко мне как угодно, это ваше дело, но работа есть работа. — Санжажав вытер пот со лба и взглянул на Долгорсурэн.

Она стояла прямо перед ним, опираясь на лопату. Лицо ее раскраснелось, черные пряди непокорных волос выбились из-под косынки и вились на висках. Сквозь чуть приоткрытые губы виднелись два ряда сверкающих белизной зубов. «Да она, оказывается, красивая!»

Вся кровь бросилась в лицо Долгорсурэн. Она прижала руку к груди, словно боялась, что сердце выскочит. Прикрыв глаза, она следила за каждым движением Санжажава: вот он снял пиджак, повесил его на изгородь. На душе у девушки было тяжело: ненависть уступила место горечи и обиде.

Женщины с любопытством наблюдали за ними. Вдруг Санжажав подкинул вверх лопату, ловко поймал ее и весело крикнул:

— А ну, товарищи, за работу! Надо сегодня зерно переворошить, а то пропадет. Сколько нас здесь? Четырнадцать? Итак, создаем две бригады. Будем соревноваться. Долгорсурэн пусть возглавляет одну бригаду, а я, если не возражаете, вторую.

— Послушайте, — раздался среди поднявшегося шума голос учетчика, молодого парня в выцветшем дэле{17} с распахнутым воротником, — даже если мы всю ночь спины не разогнем, все равно не управимся не то что сегодня, но и к завтрашнему вечеру. Шутка ли — двадцать с лишком гор переворошить!

— Ему все нипочем, — презрительно скривив губы, заявила Долгорсурэн, — он все может, раз сказал — сегодня, значит, так оно и должно быть.

Она хотела еще что-то добавить, но, встретившись глазами с Санжажавом, вспыхнула и замолчала.

— Да ты нас, доктор, не агитируй. Мы и сами знаем, что нелады у нас на току — людей не хватает, — теребя ворот, сказал учетчик.

— Может, из грузчиков кого сюда перебросить?

— Нет, доктор, не выйдет. — Парень явно волновался. — Я уже думал об этом. Душа болит, как погляжу, что тут делается. Зерно, которое вчера убрали, до сих пор сырое в мешках лежит. Машины всего три. Шофера загружены до отказа. Один вчера всю ночь возил.

— Кто же это?

— Вы его знаете, Намдак-гуай.

Санжажав на секунду задумался, откинул волосы со лба. «А что, если…»

— Вот как надо сделать, берите моего коня и скачите на центральную усадьбу к директору и Гунгажаву. Пусть пришлют помощь. Можно и аратов{18}. Только человек двадцать — тридцать, не меньше.

— Поехать мне не трудно, — сказал учетчик, — но толк какой от этого? Обругает меня Шаравдо дарга — и все! Коня только зря прогоняю.

— Поезжайте, говорю вам, не теряйте времени — каждая минута дорога.

Почуяв чужого седока, лошадь фыркнула, тряхнула головой и нехотя тронулась с места.

— Пришлют нам сегодня помощь или нет, неизвестно. Давайте же пока поработаем, нечего сидеть сложа руки, — сказал Санжажав.

Сухое зерно сыпалось с лопаты, как песок. Санжажав работал, не разгибая спины. Женщины старались не отставать. Время от времени Санжажав подбадривал их:

— Смотрите, не угонимся за второй бригадой.

Долгорсурэн с трудом ворочала лопатой, вдруг сердце защемило от острой жалости к самой себе: лезет этот доктор со своими дурацкими поучениями, а не знает, сколько она тут зерна переворошила, пока его не было, — все тело ноет.

Скоро устали и все остальные; присаживались, курили, изредка перебрасываясь словом. Долгорсурэн их не торопила. Санжажав вспомнил, как однажды еще в студенческие годы он ездил в госхоз на уборочную. Тогда все было иначе — весело, легко. Работали дружно, с песнями. Может, работа тогда была не такая тяжелая. И в своем коллективе все просто, а здесь он мало знаком с людьми, не знает, чего можно от них требовать. Да еще неприязнь Долгорсурэн.

До самого вечера Долгорсурэн не проронила больше ни слова. Работала машинально, не следила за бригадой. Одна мысль не давала девушке покоя. Послал за помощью. Сейчас приедет его Ринчинханда, и они, чего доброго, вместе станут поучать Долгорсурэн. Этого она не вынесет. Иногда девушке казалось, что она задохнется от ревности. Скажи в эту минуту Санжажав хоть слово, неизвестно, что могла бы натворить Долгорсурэн.

«Что со мной? — в отчаянии думала девушка. — Я с ума схожу. Надо взять себя в руки, а то все заметят».

К вечеру с центральной усадьбы пришла машина. Приехал Гунгажав и привез человек двадцать. Работали до глубокой ночи. Зерно было спасено. Договорились встать утром пораньше и расчистить для тока новую площадку.

Санжажав направился к палаткам. Вдруг словно из-под земли перед ним выросла женская фигура. Долгорсурэн! Она еще здесь! Молча шли рядом. Над горами висела луна, заливая своим призрачным светом землю. Вокруг стояла сонная тишина. Мирно дышала степь, спали поля и пастбища, озера и реки. Изредка налетал еще по-летнему теплый ветер. Молчание становилось неловким, и Санжажав нарушил его:

— Какая луна! А ночи еще теплые! У вас всегда так в сентябре?

Долгорсурэн кивнула.

— Славно мы сегодня поработали, теперь надо следить, чтобы зерно не перегревалось.

— А вам-то что? Захотели со своей доярочкой поработать, вот и подняли переполох. И без вас ничего бы не случилось. Раньше ведь справлялись. А план ваш сорвался. Она почему-то не приехала, стыдно, наверно, перед людьми.

Санжажав в сердцах сдвинул шляпу на затылок.

— Что вы болтаете! Вот уж чего не ожидал от вас! Думал, вы интеллигентный человек.

— Интеллигентности у меня мало. А говорю я то, что все давно знают, — вызывающе ответила Долгорсурэн, глядя себе под ноги. Но голос ее звенел от слез. Вдруг она крикнула: — Как вырвать мне тебя из своего сердца! — И побежала прочь, к палаткам.

Захлебнулись лаем собаки, нарушив ночную тишину, Санжажав был ошеломлен этим неожиданным признанием и долго стоял словно зачарованный.

— Ты что здесь делаешь? Мы тебя потеряли.

Санжажав оглянулся:

— Кто это?

— Я, Гунгажав, спать пора, пошли.

До утра ворочался Санжажав с боку на бок на узком матрасе, которым служил мешок, набитый соломой. То, что он узнал, и обрадовало его и встревожило. Не спала и Долгорсурэн. Сколько ночей провела она без сна! Было душно, к горлу комком подступала обида — нет у нее счастья, и зачем только повстречала она Санжажава — для того лишь, чтобы страдать по ночам от неразделенной любви, а при встречах с ним чувствовать, как противно дрожат колени и слова, злые, обидные, готовы сорваться с языка! Но ужаснее всего то, что не может Долгорсурэн унять свое буйное сердце. Так уж, видно, на роду написано — жить рядом с любимым и знать, что у него есть другая.