Еще до восхода солнца Санжажав оседлал коня и отправился на овцеводческую ферму. Ехал он не спеша. Вскоре его обогнали директорские дрожки — Шаравдо ехал в полеводческую бригаду. Он приветливо улыбнулся и помахал доктору рукой. Это немного озадачило Санжажава: «Почему директор сменил гнев на милость? Может, ему понравилось, что и я в такую рань спешу по делам? Или пришлось по душе, что доктор бережно обращается с лошадью, не гонит ее во весь опор, как некоторые?»

Директор свернул налево. Дрожки плавно катились, оставляя за собой облачко пыли. Нелегко приходится директору такого большого хозяйства. Работы — по горло, ответственность огромная, за всем надо следить, все проверять. А мелочей сколько! Они-то все силы и забирают. Надо отдать директору справедливость, он был бы редким человеком, если бы не один серьезный недостаток — Шаравдо не умел правильно использовать людей, не мог сработаться с ними, за многое хватался сам, а не выходило — искал виноватых.

Солнце начало припекать. Санжажав подстегнул коня. Вдали показалась лощина. Трава по краям уже пожелтела — близилась осень. Чуть вправо виднелось маленькое озеро, там плавали белые гуси. Время от времени они с шумом хлопали крыльями по воде, обдавая друг друга сверкающими брызгами, и гоготали, задрав к небу голову. Глядя на них, Санжажав вдруг вспомнил мелодию одной песни, которую часто передавали по радио, еще когда он учился в Улан-Баторе. А песня, в свою очередь, вызвала в памяти образ Цэрэндулмы — она идет по улице, под мышкой у нее книги, и она улыбается, радуясь солнечному утру. Сердце слегка сжалось — вот и прошла твоя юность, Санжа. Может, будет у тебя в жизни еще много хорошего, но воспоминания тех лет навсегда останутся в памяти, как добрая улыбка, как легкая печаль о чем-то дорогом и близком, ушедшем безвозвратно.

Усилием воли Санжажав прогнал от себя эти воспоминания — впереди был день напряженной работы. Еще издалека Санжажав заметил всадника. Это был фельдшер.

— Я выехал вам навстречу. У нас беда!

Этого еще не хватало!

— Что стряслось? Говорите спокойно. А то я ничего не понимаю.

— Этот лентяй и бездельник Цэдэв, черт бы его побрал, погибели на него нету…

— Цэдэв?

Наверно, тот самый табунщик, который попался им по дороге, когда они с Намдаком ехали в госхоз. Еще Намдак хотел тогда выгнать его лошадей с поля.

— Проклятый Цэдэв… Черт его побери…

— Перестаньте ругаться и скажите спокойно, что он сделал?

— Его прислали пасти овец, которые у нас на карантине. Так что бы вы думали? Вчера под вечер он бросил отару и преспокойно улегся спать — он, видите ли, должен днем отдыхать, бездельник. А овцы, больные и здоровые, перемешались. Вся работа пошла насмарку. Целую ночь мы пытались исправить дело, да не могли. Ничего не получается, не можем отличить больных от здоровых. Что теперь будет? Этот Цэдэв, черт бы его совсем…

— Почему же вы не могли ничего сделать? Ведь у больных должна метка стоять.

— Этот бездельник не поставил…

— Ну, пусть не поставил. Но вы сами должны были это сделать. Выходит, нельзя одного Цэдэва во всем винить.

— Все равно, с ним такое не в первый раз. А метки я ему велел ставить. Никакого толку из этого негодяя не будет, совсем обленился!

— Что же еще он натворил?

— На какую бы работу его ни поставили, везде он только мешает, за ним глаз да глаз нужен. Был в полеводческой бригаде — молодые посевы скоту стравил. Назначили его телятником — двух телят опоил прокисшим молоком, пропали телята. Это еще не все. Послали его в ремонтную бригаду. И что вы думаете? Не прошло и трех дней, как он вывел из строя электропилу. Молот изуродовал. Дом ставили, так его угораздило подпиленное бревно сунуть, потом стена обвалилась. Разве это дело? — Фельдшер махнул рукой. — Всего и не расскажешь, язык заболит. Теперь этот работничек на нашу голову свалился. Как только его из ревсомола не исключат. Нет у нас в госхозе участка, куда бы его не посылали. Да он и не зарабатывает ничего. Одно слово, бездельник!

— Совсем, значит, он пропащий человек?

— Совсем! Не я один это говорю. У кого хотите спросите.

— Никаких достоинств у него нет?

Фельдшер призадумался и снова покачал головой:

— Никаких!

— А пьет он?

— Чего не знаю — того не знаю.

— Может, воровством занимается?

— Кажется, нет. Хотя живет неважно, какие заработки у лентяя?

— Любит подраться?

— Этого тоже никто не замечал. Только вряд ли он дерется, такие спокойные да медлительные, как он, в ход кулаки не пускают.

— Может, он скандалит?

— Поначалу, говорят, было. А теперь знает, что виноват, так рта не раскрывает.

— И даже когда его ругают, молчит?

— Молчит. А что толку? В одно ухо у него входит, в другое выходит. Говори не говори, бесполезно.

— Родные у него есть?

— Только мать. Она сторожем в гараже работает.

— Скот в личном хозяйстве у них есть?

— Когда-то была корова. Продали. Кажется, сейчас нескольких коз держат. Точно не знаю.

Санжажав ехал молча.

— Что же теперь делать? — спросил фельдшер.

— Придется заново обследовать всю отару. Хочешь не хочешь, другого выхода нет, хоть и досадно. Работы на два дня прибавилось.

Когда они приехали на ферму, фельдшер вошел в юрту, где разместили временный ветеринарный пункт, и, высунувшись из дверей, позвал Санжажава:

— Идите сюда. Вот он, этот, тип, лежит, отдыхает после трудов праведных.

Санжажав вошел в юрту. В глубине ее лежал парень лет двадцати, укрытый стареньким выгоревшим тэрликом. Лицо у него было загорелое, глаза умные, живые.

— Почему вы лежите? — спросил Санжажав, подходя к нему.

— У меня, кажется, жар, — ответил парень, приподняв лохматую голову.

Санжажав внимательно посмотрел на него: оправдывается, значит, испугался или ему стыдно перед людьми. В таком случае он не совсем пропащий человек, как сказал фельдшер. Санжажав молча разглядывал парня. Тот не выдержал его взгляда и спросил:

— Что вы на меня смотрите? Я и без вас знаю, что я бессовестный. — Он отвернулся к стене.

Санжажав пощупал его лоб. Он был холодный.

— Никакого жара у тебя нет. Вставай живо, слышишь?

Парень не двинулся с места. Санжажав строго повторил:

— Хватит валяться. Идем, поможешь осматривать отару.

Цэдэв понял, что от доктора не так-то легко отделаться, и нехотя поднялся, стал натягивать тэрлик, исподлобья поглядывая на Санжажава.

— Чего к больному человеку пристали? — ворчал он.

Однако Санжажав сделал вид, будто не слышит.

— Ты готов? Вот и хорошо, причешись, и пошли. Только побыстрее, не задерживай меня.

Санжажав вышел из юрты, за ним, еле передвигая ноги, плелся Цэдэв. Весь день Санжажав осматривал отару. Больных овец Цэдэв отводил в сторону.

— Какую метку ставить? — угрюмо спросил Цэдэв. — А то опять перемешаются, и не найдешь.

— Метки бывают разные, сам выбирай.

— Откуда мне знать, какие они бывают? Говорите, я поставлю.

— Должен знать, раз на такой работе. Дело ответственное, а ты не знаешь. Какой же из тебя овцевод? Ладно, ступай и принеси краски.

— Куда она годится, ваша краска? Сразу сотрется, Лучше выстричь.

— Согласен, бери ножницы и выстригай.

В это время мимо проходила женщина — чабан отары.

— Эй ты, растрепа! — крикнула она Цэдэву. — Смотри снова не смешай овец, а то из-за тебя вся работа стоит.

— Как вы сказали — «растрепа»? К кому это вы так вежливо обращаетесь? — спросил Санжажав.

— Да вот к этому растре…

Она осеклась.

— К кому? — переспросил Санжажав с возмущением.

— Да к Цэдэву, будь он неладен!

— А за что вы его так величаете?

— За его работенку. Он сам знает за что.

— И вы не нашли ничего лучшего, как наградить парня прозвищем? Нехорошо так с людьми обращаться. Чтобы впредь этого не было. В другой раз это так не сойдет ни вам, ни кому другому.

Главный чабан отары прислал Санжажаву чайник горячего чая, прямо с огня, и две тарелки с разной снедью. Санжажав позвал Цэдэва, усадил рядом, налил ему чаю. Разделил поровну еду. За чаем Цэдэв стал немного разговорчивее, охотно отвечал на вопросы. Вот уже два месяца, как он не получает никакой зарплаты. И ездового коня ему не дают. Из-за этого он несколько недель у матери не был. Она, наверное, беспокоится. Заработка пока не предвидится: все, что ему начисляют, уходит в уплату штрафов.

— А их очень много, — уныло сказал Цэдэв, — за потравленные посевы, за потерянные путы, за испорченное седло, за телят, за пшеницу, что лошади потоптали…

Санжажав нетерпеливо прервал его:

— Что же ты думаешь делать? Не то что матери помочь, себя не прокормишь.

Цэдэв вздохнул и покачал головой, он и сам это знает, а вот как выкрутиться — понятия не имеет.

— Хочешь, я тебе подскажу, что делать? Хорошо работать до седьмого пота, чтобы люди тебе поверили. Это единственный выход. Станешь человеком — уважать тебя будут.

Цэдэв вздохнул: «уважать»! Да его по имени никто не зовет, с ним не разговаривают, а только кричат да понукают. Напрасно доктор уговаривает его, ничего не выйдет! Цэдэв почесал в затылке. Санжажава поразила безнадежность этих слов.

— Ты это всерьез? Тогда плохи твои дела.

— Раз я вижу, что никудышный я человек, так уж люди подавно это понимают, зачем же обманывать себя?

Санжажав положил руку ему на плечо.

— Поговорили — и хватит. Работа не ждет. Я скажу, чтобы тебе выдали аванс, лошадь тоже получишь. Мать навести. Договорились? Смотри не подведи.

Цэдэв с недоверием взглянул на Санжажава, ничего не ответил и стал что-то рисовать пальцем на песке. Приступили к работе. Нельзя сказать, чтобы Цэдэв очень старался. Но все, что ему велели, он делал аккуратно. В общем, поработали неплохо. Уже поздно вечером Санжажав разыскал счетовода, чтобы узнать, почему Цэдэву два месяца ничего не платят. Оказалось, заведующий фермой Дондок сообщил, что Цэдэв все это время работал плохо и ему ничего не причитается. Тогда Санжажав написал заявление, чтобы под его личную ответственность Цэдэву выдали сто тугриков. Если в течение двух недель Цэдэв не отработает этих денег, Санжажав внесет их за него.

— Пятьдесят тугриков отдашь матери, пятьдесят себе оставишь, — сказал Санжажав, отдавая Цэдэву деньги. — Седлай моего коня и поезжай мать навестить, смени одежду, а рано утром возвращайся.

— Да вы понимаете, что делаете? — узнав об этом, сказал фельдшер. — Он вам наврал с три короба, а вы и расчувствовались. Теперь ищи ветра в поле. Бьюсь об заклад, завтра он не приедет.

Санжажаву не хотелось спорить с фельдшером, но все же он возразил ему:

— Не думаю, что он все врет. Кое-что, может, и соврал, конечно, но все равно воспитывать людей надо. И в первую очередь таких, как он. А его без конца ругают. Надо человека приободрить, а то он веру потерял и в себя и в других.

На следующее утро Санжажав отправился в отару еще до восхода солнца. Было прохладно, над лощиной повисло небольшое облачко тумана. Степь еще спала, и ничто не нарушало ее безмолвия. Где же Цэдэв? Попозже приедет, когда солнце взойдет. Ведь ему не близко. Но вот заалела заря, утренние сумерки отступили. Санжажав так увлекся работой, что не заметил, как солнце поднялось совсем высоко, и спохватился, лишь когда ему припекло голову. Вспомнил о Цэдэве: кажется, фельдшер был прав, парень не торопится. Цэдэва не было весь день. «Трудный случай», — подумал Санжажав с досадой. Цэдэв появился поздно, когда солнце уже садилось за темные силуэты гор, отбрасывая на долину синие тени, а над лощиной заклубился туман. Приехал Цэдэв на телеге, запряженной какой-то другой лошадью, не той, что ему дал Санжажав. На доктора Цэдэв старался не смотреть, но тот сам подошел к нему.

— Почему ты не приехал утром, как мы договорились? Что с моей лошадью? Где она?

— Ночью я потерял вашего коня, — тихо произнес Цэдэв, глядя в сторону.

— Ладно, потом поговорим, а сейчас помоги работу закончить. Только смотри не перепутай карантинных овец со здоровыми. А то беда случится — вспыхнет эпидемия. Самовольно овец никуда не перегоняй. И за отарой хорошенько следи. Ведь можешь ты, в конце концов, работать! Я буду тебе помогать.

Цэдэв ожидал, что на него обрушится поток брани, а его даже не отчитали. Это было удивительно! Он впервые посмотрел прямо в глаза Санжажаву и, неловко улыбнувшись, пошел прочь.

Санжажав посоветовал фельдшеру:

— Не ругайте вы Цэдэва. Объясните ему, что и как надо делать, и помогайте. Бейте на его сознание, на совесть.

Вернувшись на центральную усадьбу, Санжажав разыскал мать Цэдэва, сторожиху госхозного гаража. Выражение лица у нее было страдальческое. Едва узнав, что речь пойдет о ее сыне, женщина нахмурилась, и неожиданно по щекам ее побежали слезы. Она на все согласно кивала головой. Действительно, сын ее вчера вечером приехал домой, дал ей семьдесят тугриков. Стал хвастать — нашелся, мол, человек, который его, Цэдэва, не ругает, этот человек — главный ветеринарный врач. Он разговаривал с Цэдэвом и отнесся к нему по-человечески. Выехал Цэдэв на рассвете, еще солнце не всходило. Приятель у него один есть, только она не знает, был он тогда дома или нет. Немного успокоившись, женщина грустно сказала:

— Уж лучше и не думать, что будет с моим сыном дальше. Несколько лет назад, когда был еще жив муж, я горя не знала. Рос бойкий, смышленый парнишка. А сейчас, — она снова заплакала, — сейчас его и не узнать. Когда это случилось, я даже не заметила. Раньше, бывало, делится со мной, а нынче замкнулся, словно на замок, — слова из него не вытянешь. И с работой у него не ладится. Работает, а денег не получает. Изголодался совсем. Начнешь говорить — не слушает, что с ним стряслось, ума не приложу. Как я еще всех слез не выплакала. Перед людьми стыдно, за него страшно. Я свою жизнь прожила, а он только начинает, что же дальше-то будет?

— Успокойтесь и расскажите мне о сыне поподробнее, поверьте, вашему горю помочь можно.

Чего же еще говорить? Она вроде бы все рассказала. Да вот еще: люди говорят — сын твой с пути сбился, не выйдет из него человек. И на собраниях тоже — как хотят о чем-нибудь плохом сказать, так Цэдэва в пример приводят. В газете ругают бездельника Цэдэва, на доске отстающих он первый. И в нашей газете карикатура появилась «Лодырь Цэдэв». Газета «Осой» зовется, слышали про такую? Пошла в бухгалтерию, а там сказали, что у него пропасть долгов. Что с моим сыном происходит? К директору ходила, только Шаравдо дарга был не в духе: как крикнет на меня: тут дел невпроворот, а ты со своим сыном лезешь. Оно и понятно — работы у него хоть отбавляй. Так и ушла ни с чем. Еще была у секретаря ревсомольской ячейки. Воспитывали мы его, говорит. На каждом собрании обсуждали, все без толку. На сенокос поехали, все ребята работают, а он лежит под кустиком, прохлаждается. Созвали мы тогда собрание и решили исключить его, раз он никакой дисциплины не признает. В старину про такое сказали бы: черт в человека вселился. Позвали бы ламу, чтобы похлопал у него над головой в ладоши да молитвы почитал — и дело с концом… Тогда все проще было.

Женщина прижала к глазам платок, мокрый от слез. Нельзя волновать ее, решил Санжажав и сказал:

— Не убивайтесь так, все будет хорошо.

— Сейчас дочка придет, десятый годок ей, в школу ходит. Мне помогает, воду носит, аргал{16}. Может, она что про брата своего расскажет.

— Нет, спасибо, ждать не буду. Я, как из бригады приехал, домой еще не заходил.

Провожая Санжажава, женщина снова спросила:

— Как же быть с сыном-то?

— Его сейчас перевели на другую работу. Посмотрим, как справляться будет. Жаль только, что я не смогу постоянно там бывать. Но я за ним посмотрю.

— И с этой работы выгонят, — прошептала женщина Санжажаву вслед.