Партийная ячейка разобрала заявление Санжажава и обязала директора оказать ему всемерную помощь. Санжажав добился своего, и Шаравдо скрепя сердце был вынужден уступить. Он выделил деньги и людей для постройки изоляторов, моек, дымокурен. Несколько зимников сменили, многие пастбища были закрыты на десять — двенадцать дней. Санжажав радовался и с головой ушел в дела. Когда на постройке не хватило цемента, он пошел к директору. Тот принял его с кислой миной, но довольно вежливо. Тут же вызвал бригадира строительной десятки и приказал выдать доктору все необходимое. После разговора с бригадиром сказал Санжажаву:

— Остатки стройматериалов, особенно цемент, не разбазаривайте. Государственные средства — это вам не вода, их беречь надобно. Не забывайте, что хозяйничать надо экономно, иначе живо в трубу вылетим. Понятно вам это, товарищ Санжажав?

Санжажав торопился, но все же ответил директору, и довольно резко:

— Не вы один печетесь об интересах родины, не вы один ей честно служите. И странно, что вы считаете необходимым напоминать об этом.

Шаравдо не ожидал такого ответа. Он бросил в пепельницу недокуренную папиросу и поднялся из-за стола.

— Поглядите на этого грубияна. И откуда только он взялся на мою голову? Прежде чем приезжать на работу, надо было научиться вежливости. Нет, это меня совершенно не устраивает. Вам понятно? Я тебя спрашиваю, понятно тебе?

— В общем-то понятно, но лучше, если вы мне все прямо скажете, без обиняков, товарищ директор.

— А что говорить? Он, видите ли, ничего не знает. Еще бы, откуда ему знать? Он ни в чем не виноват. А это что? Почитай вот!

Шаравдо схватил со стола измятую бумажку и сунул Санжажаву в руки:

— Читай, доктор, не стесняйся.

От гнева лицо директора пылало, словно его обожгло первыми весенними лучами солнца. Он нервно провел рукой по волосам. Санжажав был уже у дверей, когда директор вернул его. Он читал и глазам своим не верил. Буквы расплывались, слова прыгали. Неужели это правда? Нет, это ложь! Быть этого не может! Замусоленный лист бумаги, вернее, вырванная из тетрадки страничка. Злые, гадкие слова, Первым движением Санжажава было скомкать, разорвать в клочки и забыть. Но доктор сдержался. «Возьми же себя в руки, Санжа», — сказал он себе.

«Здравствуй, директор госхоза, дарга Шаравдо… Работа нас совсем измотала. Разве можно заставлять людей работать, не разгибая спины? Нынче ведь не старое время и власть у нас не прежняя, а наша, народная, своя власть. Что же получается? С рассвета до захода солнца мы возим для построек лес с гор. Выполняем приказы нового доктора, обеспечиваем скот на зимовку. Скота жалко, а людей кто пожалеет? И сами измотались, и лошадей заморили… А этот ваш новый доктор? Кто он? Работы своей не знает, к нашим советам не прислушивается. Только и может хвастать разными словечками да все по-ученому говорить, народ запугивать. С самых лучших пастбищ велит скот угонять, это от хороших-то водопоев? Себе леса брать не велит, а то, что мы его возим, надрываемся, не в счет, значит. Заявил тут как-то: ни одного бревна чтобы никто не брал. Кто дал право этому сопляку нашим добром распоряжаться? В общем, товарищ директор, действия нашего доктора нуждаются в немедленной и самой строгой проверке».

Кто же это пишет? Ах да, подпись есть, вот она, сбоку: «Заведующий молочной фермой Дондок». Письмо ошеломило Санжажава, но не испугало. Возвращая его директору, он сказал:

— Прочел. Что дальше?

— Призадумайся, голубчик, о чем люди пишут. Призадумайся!

— А что мне думать, товарищ директор? Зачем голову ломать? Никогда так не бывает, чтобы новшества сразу всем по душе пришлись. Если на каждого недовольного обращать внимание, работу вовсе надо прекратить. И потом, надо уметь отличать черное от белого, иначе куда мы годимся.

— Значит, это твое последнее слово?

— Да, последнее.

Шаравдо уже успокоился и холодно усмехнулся:

— Не желаешь слушать меня, посмотрим, что из этого выйдет. Хочешь верх надо мной взять.

— Что вы говорите, дарга! — воскликнул Санжажав, пораженный последними словами директора. — Кто собирается над вами верх брать? Просто я хочу, чтобы для дела польза была, чтобы вы мне помогали, а я вам. Это мое единственное, искреннее желание. Может, я что не так сказал? Тогда — извините.

Директор молчал, Санжажав попрощался и вышел из комнаты. Он шел быстро, нахлобучив на глаза свою старенькую широкополую шляпу, и не слыхал, как директор бросил ему вслед:

— Мне помогать собрался, какой добрый, и откуда только тебя черти принесли? Ушел? Ну и ладно. Мы еще поговорим с тобой!

В эту минуту Санжажав уже скакал верхом. «Крут наш директор, что и говорить. Да и я хорош. Все время так и лезу на рожон». Санжажав ехал во вторую бригаду, там он наблюдал быков, переболевших сибирской язвой. Санжажава встретил зоотехник Галсандагва, и они вместе прошли на ферму. Галсандагва приехал в госхоз почти год назад. За это время он основательно познакомился со скотоводством в госхозе, изучил работу животноводов и даже успел произвести скрещивание высокопородного скота и овец с местными породами.

— Хочу повысить продуктивность скота, — сказал он Санжажаву, — может, не сразу, но своего добьюсь.

— Я помогу! Наш госхоз должен стать образцом для окрестных объединений и в известной мере научно-исследовательской базой. Именно на практике необходимо изучать возможности развития животноводства и изыскивать пути повышения его продуктивности и товарности. Надо, чтобы все наши работники это поняли.

— Наш директор — трудный человек, — сказал Галсандагва. — С ним никак не сработаешься. Порой просто руки опускаются. Советы, предложения — пустой звук для него. Приедет к скотоводам, накричит, только работе помешает. По-моему, он боится, как бы кто умнее его не объявился.

Договорившись обсудить все вопросы подготовки к зиме и весеннему приему молодняка, Санжажав с зоотехником пошли к дояркам, проверили, чиста ли одежда, место дойки, подойники. Потом собрали всех доярок и поговорили о том, как важно соблюдать гигиену. Поставили в пример Ринчинханду. Девушка смутилась и поспешно спряталась за спины соседок. Это понравилось Санжажаву. Он отыскал Ринчинханду глазами и чуть заметно улыбнулся ей. После собрания Санжажав пошел к девушке в гости, она еще раньше звала его. Попив чаю и переодевшись в чистую рубашку, которую ему приготовила Ринчинханда, Санжажав поехал в третью бригаду. Вечером Ринчинханда с Галсандагвой пошли в клуб — туда привезли новый фильм. Пока налаживали киноустановку, приехал Санжажав. Фильм был интересный — «Разные судьбы», его привезли из Советского Союза, и шел он на русском языке, который Санжажав изучил в университете. Мало кто в зале понимал по-русски, и Санжажаву пришлось громко объяснять, что происходит на экране. Ринчинханда с волнением следила за событиями и все принимала близко к сердцу. Домой Санжажав с Ринчинхандой пошли вместе и не заметили, как очутились на берегу реки. Санжажав с увлечением рассказывал девушке об Улан-Баторе, самом красивом городе на свете, об его широких чистых улицах, по вечерам залитых электрическим светом, о красавцах домах, о своем университете, преподавателях, друзьях.

Тихо плещется вода, таинственно темнеют камыши. На другом берегу луна посеребрила широкую лужайку, и она кажется маленьким озером, мирно спящим среди прибрежных кустов. Только слышно, как бьются рядом два молодых сердца. Трудно не поддаться очарованию летней ночи, не желать покоя после трудного, полного волнений дня. Так хочется услышать ласковое слово, почувствовать прикосновение заботливой руки! Это так мало и… так много! Но он не скажет Ринчинханде о вдруг вспыхнувшем в его сердце пламени, потому что оно может так же неожиданно погаснуть.

Санжажав проводил Ринчинханду до ее юрты, и вскоре дробный стук копыт нарушил тишину маленького поселка.

Жизнь шла своим чередом. По-прежнему Санжажав поднимался с постели чуть свет и поспешно седлал коня. Иногда он возвращался домой за полночь, а случалось, и вовсе не приезжал по нескольку дней. Скотоводы встречали Санжажава приветливо и старались выполнять все его указания. Он терпеливо учил их, часто по нескольку раз объяснял, как определить болезнь и изолировать больную скотину. Добрая слава пошла о беспокойном докторе. Люди поняли, что он желает им добра, и стали считать своим. Впрочем, нашлись злые языки, распространявшие о Санжажаве всякие сплетни: «Наш доктор оставил красавицу жену в Улан-Баторе. У него над столом портрет ее висит. Любит она его, письмо за письмом шлет, а на конверте пишет: «Доктору Санжажаву, лично». А слово «лично» непременно подчеркнуто. Зовут жену Цэрэндулмой». Подобные слухи стали распространяться после того, как однажды письмо для доктора пролежало несколько дней в бухгалтерии. Это бы еще ничего. Но к слухам стали прибавляться всякие гадкие подробности. «Жена доктора почему-то в столице осталась, а он тут пока сошелся с одной, Ринчинхандой звать. Домой он и не заявляется, днюет и ночует во второй бригаде, знай полеживает себе в густой травке с Ринчинхандой. Новая любовь интересней старой».

Санжажав еще не знал, что о нем говорят. Однажды встретил его Намдак и хотел все рассказать, да решил — не стоит, только смутишь парня или расстроишь. А вдруг это правда? Нет, не его это дело. В сердечные дела лучше не лезть. Галсандагва узнал обо всем от своей жены. Не успел Санжажав вернуться домой, как зоотехник, несмотря на поздний час, пришел к нему. Поговорили. У Галсандагвы так и вертелся на языке вопрос — правда ли то, что говорят о Санжажаве. Но он тоже не решился спрашивать. «Тонкое это дело. Знакомы мы недавно, а я буду ему всякие сплетни передавать. Он парень с головой, сам разберется, что да как». К удивлению зоотехника, Санжажав не выглядел ни озабоченным, ни встревоженным. На столе лежала раскрытая книга. Это был роман «Война и мир». Со стены на Галсандагву действительно смотрела очень красивая, совсем еще юная девушка, она была снята с Санжажавом и еще каким-то парнем, у которого было умное, немного насмешливое лицо. На подоконнике лежали снимки, Санжажав отпечатал их еще два дня назад. Среди них Галсандагва нашел фотографии Ринчинханды, довольно удачные, и, держа их в руках, произнес:

— Симпатичная девушка, правда? И характер хороший. Одна из лучших невест у нас в госхозе. — При этом он внимательно посмотрел на Санжажава. Но тот ответил равнодушно, даже не изменившись в лице.

— Ты так думаешь? Да, она славная. — И больше ничего.

«Отмалчивается», — подумал Галсандагва. Его так и подмывало поднести фотографию Ринчинханды к снимку, висевшему на стене, и спросить: «Которая же из них твоя жена?» — но смелости на это у него не хватило. И только уходя, оглянувшись в дверях, он произнес:

— И не скучно тебе одному? Женился бы. Жизнь по-другому пойдет. Хорошо, когда рядом верный друг. Женись, а?

Санжажав ответил без тени смущения:

— С чего ты взял, что мне скучно? Думаешь, если я женюсь, буду меньше работать? Спасибо за добрый совет. Но одиночества я не испытываю. Спокойной ночи.

Санжажав посидел еще немного, после ухода Галсандагвы ему уже не читалось. То ли он устал больше обычного, то ли его встревожил этот разговор. Он и сам не знал. Вот он сказал, что не испытывает одиночества. А разве это правда? Конечно, работая, он и в самом деле забывал обо всем, но в редкие минуты отдыха хорошо бы иметь близкого человека, поделиться с ним своими огорчениями и радостями! Только несколько дней назад ему удалось наконец повидаться с родителями.

— Вот и стал наш сынок человеком, — сказала мать. — О работе его слышим, а самого не видим. Тебе большое дело доверили. Смотри не осрами нас. — И, прижимая к груди иссохшие руки, добавила: — Теперь и жениться пора. Один человек еще не человек, одной веткой костра не разожжешь.

Конечно, он знал: придет время, он женится, но когда это будет и кто станет его женой, об этом Санжажав не задумывался.

Через несколько дней, получив выходной, Ринчинханда приехала на центральную усадьбу, зашла в магазин и вышла оттуда нагруженная большими и маленькими свертками. День выдался пасмурный, моросил мелкий дождь. Пахло сухими травами и влажной землей.

Санжажав не поехал, как обычно, в бригады, до обеда он с фельдшером проверял медикаменты, а когда вышел на улицу, увидел Ринчинханду, — прячась от дождя, она стояла в дверях магазина, прижимая к себе свертки.

— Пойдем ко мне, — позвал он ее. Нельзя же оставлять девушку под дождем! И потом неизвестно, когда он кончится. Бывает, что моросит несколько суток подряд.

На Ринчинханде был летний тэрлик{14}, плаща она не взяла — с утра было ясно. Санжажав затопил печь, поставил кипятить чайник. Потом побежал в столовую, принес еды. Пока его не было, Ринчинханда внимательно осмотрела комнату. Какая чистота! Даже трудно поверить, что здесь живет мужчина. Не укрылся от ее взгляда и снимок на стене. Разглядывая книги, сложенные на этажерке, девушка наткнулась на папки, где среди других фотографий было, много ее собственных. Не успел Санжажав вернуться, как она спросила:

— Когда это ты успел? Я даже не заметила, что меня фотографируют! Это ты сам все сделал?

— Сам, — с гордостью ответил Санжажав.

— Можно мне взять их?

— Можно, только одну мне оставь.

— Зачем тебе?

— Надо. Иначе я бы не стал тебя фотографировать.

— Не понимаю, зачем тебе мои фотографии. Не повесишь же ты два снимка рядом? А эта девушка хороша, глаз не оторвешь.

— Нельзя так односторонне на все смотреть. Мало ли зачем мне понадобилась твоя фотография?

— Ну не мучай, скажи, в чем дело?

— Не могу, это пока секрет. — Санжажав едва не проговорился, что секретарь ревсомольской ячейки поручил ему сфотографировать Ринчинханду для доски Почета.

— Не скажешь, я возьму все, ни одной тебе не оставлю. — Ринчинханда собрала свои фотографии и завернула в косынку.

Санжажав кинулся отнимать, но в этот самый момент пришла Долгорсурэн, агротехник госхоза. Она постучала, никто не отозвался, тогда она толкнула дверь и вошла. Увидев незнакомую девушку, Долгорсурэн нахмурилась и шагнула к двери.

— Извините, пожалуйста, вы обещали дать мне инструкцию для землемеров. Вот я и… Я, пожалуй, уйду.

— Проходите же. Сейчас поищу. — Он принялся перебирать книги на столе. Куда же он девал эту инструкцию? Ах, вот она. — Возьмите, здесь несколько облегченных способов измерения площадей.

Ринчинханда молча следила за гостьей, украдкой утирая пот с лица. Неловко получилось. Почему она не постучала? Неудобно как!

— Вот возьми свои противные карточки, — сказала Ринчинханда. — Я кладу их на стол.

Долгорсурэн в свою очередь окинула взглядом незнакомую ей девушку. От нее не укрылось смущение Ринчинханды. «Хромого да виноватого издалека видать. Как раскраснелась». После этого она больше не замечала Ринчинханды, словно ее здесь не было.

Ринчинханда готова была расплакаться от обиды. Взяв у Санжажава тоненькую брошюру и еще раз украдкой взглянув на Ринчинханду, Долгорсурэн ушла.

— Ну, чего насупилась? — ласково спросил Санжажав.

Ринчинханда ответила, едва сдерживая слезы:

— Мне почему-то стало стыдно. Она смотрела на меня такими глазами, словно я вещь.

— Чего же тебе стыдно? Что мы, преступление совершили, что ли? Тоже выдумала. Хожу я к тебе в гости, а почему ты ко мне не можешь прийти? А что Долгорсурэн с тобой не заговорила, так ей не до этого было, ты же видела, она торопится.

— Нет, это она нарочно, чтобы… чтобы показать, как она меня презирает.

— Не выдумывай. Она зашла за книгой, взяла ее и ушла.

— Да ты слепой. Разве ты не заметил? Она едва не разревелась, как меня увидела.

Ринчинханда говорила правду — в таких случаях женщины более проницательны, чем мужчины.

— Мне пора.

— Ты ведь даже не поела. Ну-ка садись.

— Нет, Санжажав, нет. — И Ринчинханда принялась складывать свои покупки в картонный ящик. Ей надо поспеть к вечерней дойке. И есть ей совсем расхотелось.

Проводив Ринчинханду, Санжажав вернулся домой. За окном назойливо моросил дождь, по стеклу медленно бежали маленькие струйки. Разве не может показаться в такую минуту, что ты заброшен куда-то далеко, на край света, и все о тебе позабыли? Санжажав затосковал. Измеряя комнату — в который раз! — широкими шагами — три шага в длину, три в ширину, он тихонько напевал:

Что случилось с Долгорсурэн? Почему она с такой неприязнью отнеслась к Ринчинханде?

Несколько лет назад Долгорсурэн окончила сельскохозяйственный техникум в Улан-Баторе. В госхозе она работала больше года и еще не успела привыкнуть к здешним условиям. Однако недостаток опыта она возмещала неуемной энергией. Долгорсурэн, как говорят, горела на работе. В госхозе ее любили, хотя она отличалась беспокойным характером, была остра на язык, никогда не уступала в споре и из-за этого успела со многими перессориться.

Изредка, когда Санжажав бывал дома, она забегала к нему на минутку посоветоваться о чем-нибудь или попросить книжку. Иногда они перекидывались словом о прочитанном. Госхозные парни с завистью поглядывали на Санжажава — Долгорсурэн была самой гордой и самолюбивой девушкой из всех.

У Долгорсурэн были густые черные брови вразлет, большие, слегка выпуклые глаза. Длинные волосы девушка заплетала в две толстые глянцевитые косы.

Она была очень миловидна, и даже нос не совсем правильной формы не портил ее. Вот только стройной ее нельзя было назвать: невысокого роста, полная, она выглядела старше своих лет. У нее было два красивых тэрлика: один зеленый, другой синий, как небо. Тщательно выглаженные, они выглядели всегда новенькими. Долгорсурэн носила их по очереди. Иногда она делала высокую прическу, а сзади спускала волосы на затылок тяжелым пучком, как шанхайские девушки. Эту прическу так и называют «шанхай». Когда однажды она с такой прической попала на глаза Санжажаву, лицо ее показалось ему странно знакомым. Как будто он уже где-то видел эту девушку, но где — он так и не мог вспомнить. Почему же Долгорсурэн нахмурилась, увидев Ринчинханду? В конце концов она не ребенок, ей уже за двадцать. Должна же она понимать, что их дружба ни к чему его не обязывает.

Поразмыслив, Санжажав решил, что к нему это никакого отношения не имеет, просто девушки когда-нибудь поссорились и сегодня Долгорсурэн вспомнила об этом.