Санжажав дневал и ночевал во второй бригаде. Быки, которым ввели сыворотку против сибирской язвы, чувствовали себя отлично. Хуже обстояло дело с коровами: у многих подскочила температура, и к утру еще одна корова издохла. Исследовав издохшую скотину, Санжажав окончательно утвердился в правильности своего диагноза — сибирская язва.

Что, если уже поздно? У коров тоже сибирская язва! Если бы он сразу определил это и ввел им сыворотку не против ящура, а против язвы, ничего подобного не случилось бы. Правда, противоящурная сыворотка вреда не принесла, но и пользы — тоже. Санжажав вышел на берег и в изнеможении опустился на землю среди густых камышей. Вот оно, начало самостоятельной жизни! И нет рядом ни друзей, ни учителей! Вот бы сюда его любимого учителя Гомбожава! Он бы не ошибся. Как он старался передать свои знания ему, Санжажаву!

Санжажав подошел к самой воде и плеснул несколько пригоршней в разгоряченное лицо. На обратном пути в бригаду он все думал: «Что я скажу той молодой женщине с тонкими бровями и загорелым до черноты лицом? Ведь это ее коровы пали. Как объяснить ей?» Объяснить действительно оказалось делом нелегким. Женщина не вышла на утреннюю дойку, она сидела у себя в юрте и плакала. Коровы, которых она доила, не подпустили к себе других доярок. Заведующий фермой Дондок уговаривал ее выйти на работу. Но она даже с места не двинулась, будто и не слышала, что он говорил. Тогда он, повысив голос, стал требовать, чтобы она выполняла свои обязанности. Но и это не помогло. Наконец Дондок обратился к Санжажаву:

— Как быть, доктор, наша Ринчинханда не вышла на работу, сидит и ревет в три ручья. Я ходил к ней домой, но она и слушать ничего не желает. Понимаешь, она у нас передовая доярка, самая лучшая на все четыре бригады. На собрании ревсомольской ячейки{12} она взяла самые высокие обязательства. А тут случилась такая беда. Ее коров никто подоить не может, они к ней здорово привыкли, к каждой у нее свой, особый подход. Что делать?

Санжажав молчал, не зная, что ответить. Заведующий фермой тронул его за рукав:

— Доктор, доктор, послушай, не сходишь ли ты сам к ней? Надо же ей объяснить.

Что он ей объяснит? Слова в таких случаях не помогают.

— Я, конечно, могу зайти к ней, — неохотно ответил Санжажав, — но что толку!

Если бы кто-нибудь знал, как тяжело было у него на душе…

Несколько лет тому назад мать Ринчинханды умерла, и теперь девушка жила с отцом и младшей сестренкой. Отец пас госхозное стадо, а сестра работала телятницей. Все трое зарабатывали и жили безбедно. Когда Санжажав с Дондоком пришли к Ринчинханде, она лежала поперек кровати, повязав голову пестрым платком. Лицо ее опухло от слез.

— Сестренка, что же ты так убиваешься, — неуверенно начал Санжажав, — успокойся! (Его самого было впору утешать!)

Ринчинханда ничего не сказала, только быстро взглянула на него и отвернулась.

— Не надо так! Тебе пора идти на работу, подумай об остальной скотине! Может, ты боишься? Но сибирская язва людям не передается. Потом ты можешь сделать дезинфекцию.

Санжажав придвинул стул к кровати, на которой лежала Ринчинханда, и сел.

— Что вы за доктор, — тихим, срывающимся от слез голосом сказала девушка. — Ведь до вашего приезда они живы были. Почему быки от такой же болезни не издохли?

От этих откровенных слов Дондоку стало не по себе, и он сделал девушке знак глазами: замолчи, мол! Нелегко было Санжажаву ответить на подобный вопрос, но он взял себя в руки и попытался объяснить:

— Ночью трудно было распознать, что у быков и у коров заболевание одинаковое. Я сделал, что мог. — Санжажав умолк, словно собирался с мыслями, потом сказал: — Твой вопрос справедлив. Ты вправе обвинять меня. Я не хочу оправдываться, но болезнь была запущена. Может быть, диагноз несколько запоздал, а может, вообще уже было поздно, как знать… — Последние слова Санжажав произнес совсем тихо, словно для себя, и как-то жалко улыбнулся. Заметив это, Ринчинханда почувствовала невольное раскаяние и виновато посмотрела на Санжажава. Он продолжал: — А теперь иди к своим коровам. Они не даются в чужие руки.

Ринчинханда поднялась и пошла умываться, с любопытством взглянув на молодого доктора.

Настроение у Санжажава было прескверное: пало сразу две коровы-трехлетки. Мысли путались. Прервав временно осмотр, Санжажав проверил организацию карантина. За день он успел сделать прививки всему скоту и к вечеру едва держался на ногах. Однако от отдыха отказался. Глядя на него, продолжали работать и остальные. Наступил рассвет, сырой и невыносимо душный. Но Санжажаву он принес некоторое удовлетворение — опасность распространения эпидемии ликвидирована — в этом он был уверен.

* * *

Совершенно измотанный, Санжажав вернулся на центральную усадьбу. Директор госхоза, трижды побывавший за это время во второй бригаде, крепко пожал ему руку.

— Молодец, доктор. Справились своими силами.

Санжажаву отвели комнатушку по соседству с зоотехником Галсандагвой. Пол в комнате был шероховатый, с большими щелями. Санжажав раздобыл старенькую железную кровать, заменил продавленные пружины узкими досками, поверх положил матрац, туго набитый соломой, и постель была готова. Грубо сколоченный сосновый стол покрыл цветастым платком, сверху положил стопку книг и конспекты лекций. Над столом повесил фотографию, ту самую, где они сняты все втроем — он, Норолхожав и Цэрэндулма. Стоило взглянуть на эту фотографию, и тепло волной приливало к сердцу. В маленьком поселке электричество гасили рано, не позднее одиннадцати часов вечера. Санжажав засиживался до поздней ночи при слабом свете свечи, читая и перечитывая книги. Особой тоски он не испытывал, но время от времени в глубоком раздумье начинал шагать из угла в угол, поскрипывая половицами и тихонько напевая. Днем Санжажав отправлялся на пастбища. Когда директор госхоза впервые увидел Санжажава, его не тронутое загаром лицо, он подумал: «Видно, доктор не очень любит бывать на воздухе, в комнате привык сидеть. Какая польза от него будет?» Теперь же директор никак не мог зазвать Санжажава к себе в контору, чтобы поговорить о делах.

— Мне многое надо с доктором обсудить. В частности, организацию ветеринарной службы, — сказал однажды директор партийному организатору Гунгажаву, — но его никак не поймаешь!

— Вот и хорошо, что не поймаешь. Пусть занимается своим делом. Не вздумайте сделать из него кабинетного работника, а то некоторые, вроде нас с вами, иногда страдают бумажной болезнью.

Директор призадумался. Он вспомнил, что до приезда Санжажава каждый бригадир или заведующий фермой, стоило ему появиться на центральной усадьбе, сразу же требовал ветврача. Теперь, кажется, все успокоились.

Однажды Санжажав отправился на овцеводческую ферму и пробыл там почти десять суток. Не успел он вернуться, как к нему приехал заведующий фермой крупного рогатого скота Дондок.

— Сколько раз еще до аймачного надома я приезжал на усадьбу, а тебя все нет и нет, — сердито сказал он. — Ты что, окончательно решил только овцами заниматься?

Санжажав торопился, но терпеливо выслушал Дондока, стараясь понять, чего он хочет.

— Доктор, посидим немного на травке. Ты, кажется, не собираешься сегодня ко мне на ферму. А зря. Надо бы, очень надо съездить. Ничего, в скором времени и к нам пожалуешь.

Дондок преспокойно уселся на траву, достал сигарету, закурил.

— Разумеется! Я так и думал, осмотрю овец, а потом к вам. Не могу же я сразу везде поспеть. Верно, Дондок-гуай?

— Оно, конечно, верно. Я тоже не люблю, когда дело кое-как делают, без прилежания.

— В нашем хозяйстве столько работы, что одному мне не управиться. Вы все должны мне помочь.

— На овцеводческой ферме вроде все в порядке, не то что в прошлом году. Да ты и сам знаешь.

Они немного поговорили о делах на овцеводческой ферме. Дондок, кажется, больше не сердился.

— Ты еще молод, сынок, — сказал он, — и должен с опытными людьми советоваться, ничего зазорного в этом нет. — Дондок рассказал Санжажаву много случаев из собственной практики. «А у него и в самом деле большой опыт», — с уважением подумал Санжажав.

— Сейчас расскажу тебе еще один случай. Давно собираюсь. Как-то переправлялся я через реку вплавь на коне. — Дондок вдруг остановился и, немного помолчав, добавил: — Нет, об этом я лучше после расскажу. А сейчас вот что, сынок, знаешь, какая неприятность случилась на недавнем надоме?

Санжажав чувствовал, что Дондок неспроста приехал, и не стал его перебивать. Дондок даже в лице переменился и молчал, видно не зная, с чего начать. И действительно, странная произошла история. Вот уже несколько лет подряд их госхоз отбирал и готовил лошадей для участия в бегах на надоме. Лошади были отличные и брали первые места. В нынешнем году, как и обычно, для надома были выделены лучшие скакуны. Однако случилось непредвиденное: две лошади во время скачек сдохли, а остальные сейчас прямо на глазах худеют и работать не могут, хотя после надома им дали хорошенько отдохнуть.

— Ничего не понимаю, — говорил Дондок. — Ведь не раз готовил я коней к бегам. Может, они травы какой вредной объелись или у них костные наросты? Странно все это мне.

Санжажав задумался, потом сказал:

— Ничего не могу сказать, Дондок-гуай, пока сам не посмотрю.

— Доктор, а ты лошадей хорошо знаешь?

— Как и остальной скот. В университете все одинаково проходили. Да и на практике приходилось наблюдать больных коней.

— Твой отец, случаем, не табунщиком был?

— Да, отец мой знал толк в лошадях и очень их любил. В молодости скачками увлекался. Я тоже люблю лошадей, хотя в скачках не участвовал.

— Кажется, ты говоришь правду. Опыта у тебя по части лошадей маловато.

— Пожалуй, верно.

— Почему же все-таки в этом году у нас такая беда приключилась? Ума не приложу. Думаю-думаю, никак не додумаюсь.

— Кто коней на надом возил?

— Я возил. А раз я возил, значит, я и в ответе. Верно ведь?

— Что вы сделали с павшими лошадьми? Исследовали?

Дондок слегка побледнел.

— Нет, сынок, до того ли мне было? Там на месте и оставил.

— А как же акт составили?

— Так и составили. На скачках такие случаи часто бывают. Не выдержал конь — и дело с концом.

— Нельзя так, Дондок-гуай, надо было исследовать павших коней, и причина была бы ясна.

Дондок прищурился, словно припоминая что-то. Затем натянуто улыбнулся.

— Ладно, доктор, мне пора. В магазин еще надо поспеть. Так ты смотри приезжай, прямо ко мне.

— Дондок-гуай, надо немедленно осмотреть остальных лошадей.

— С тем я и ехал к тебе. Когда тебя ждать? Или, может, табун сюда пригнать?

— Не надо. Вот освобожусь немного и сразу же приеду.

Оставшись один, Санжажав стал думать, что же могло произойти с лучшими скакунами госхоза.

* * *

Еще три дня провел Санжажав на овцеводческой ферме. Затем быстро собрался и поехал во вторую бригаду. Едва заслышав о приезде доктора, Дондок послал за ним. Юрта Дондока была неподалеку от фермы. Он сам встретил Санжажава, усадил на самое почетное место. Перед Санжажавом немедленно появился низенький столик, а на нем — сливки с топленого молока, творог и густой желтоватый кумыс, любимый напиток Санжажава. Жена Дондока, полная светлолицая женщина, готовила в большом котле, в каких обычно варят баранину, молочную водку. Водка тихонько булькала на огне. Когда она была готова, женщина открыла котел, сняла пену и разлила дымящуюся водку по чашкам.

— Выпьем, сынок. Один раз можно. Отдохни сегодня. Водка из чистейшей простокваши. Специально для тебя готовили. Ты учился, теперь работаешь, и все один да один. Позаботиться о тебе некому, — ласково говорил Дондок, — не обижай, сделай милость, выпей.

Дондок и Санжажав уже изрядно выпили, когда в юрту вошли двое: одного Санжажав уже где-то встречал, второго же как будто видел впервые. «Я как лама{13} на пиру. Сижу на почетном месте, за мной ухаживают», Санжажав попытался встать, однако ноги не слушались его. «Хорошо бы выйти на воздух, чтобы хмель прошел». Дондок что-то говорил, но Санжажав не слушал его.

— Дондок-гуай, отведите меня к табуну, я осмотрю лошадей.

Дондок не двинулся с места. Тогда Санжажав, с трудом поднявшись, вышел из юрты. Вслед за ним вышел Дондок.

— Дондок-гуай, надо засветло поспеть. Поедемте со мной! Сможете? — спросил Санжажав, вскакивая в седло.

Вскоре Дондок догнал его, и они поскакали рядом. На берегу спешились, чтобы передохнуть.

— Уже близко, сынок, — сказал Дондок, — давай перекурим. Нелегкая у тебя работа, а по неопытности недолго и в беду попасть. И обмануть могут. Очень я о тебе беспокоюсь. И всегда помогу, если это в моих силах.

— Всегда поможете? Покажите мне тогда своих коней.

Они снова поскакали. Прошло довольно много времени, прежде чем они достигли лощины, где пасся табун. Но тут и начались главные трудности: табунщики не смогли указать лошадей, бывших на надоме. Дондок нахмурился.

— Они должны быть здесь.

Только перед самым заходом солнца Дондок отыскал их.

— Смотри, сынок, разве сравнишь их со здоровыми лошадьми?

Однако Санжажав ничего не заметил и во второй раз принялся их осматривать. Тут Дондок не выдержал:

— Что с ними, с моими лошадками?

— Пока не знаю. А используют их сейчас на работе?

— Только для небольших перевозок.

— А вообще есть какой-нибудь порядок использования лошадей? Ведь не каждая лошадь может возить тяжести.

— Ты лучше скажи, как лошадки-то?

— Повторяю, пока ничего сказать не могу. Так сразу не определишь. Вот что, я думаю, надо сделать: осмотреть всех лошадей поголовно. У многих масть плохая, и слабых на вид много.

— Мы, конечно, не ученые, не доктора. Только я тебе прямо скажу: все лошади здоровы, чего их смотреть, лучше этих проверь. — «Еще и не договоришься с мальчишкой. Больно ученый. «Так сразу не определишь». Подумаешь!.. Только работы добавляет мне».

— Хорошо, Дондок-гуай, я сперва осмотрю всю вашу ферму, а потом вплотную займусь лошадьми. Как вы думаете?

— Можно и так, — недовольно ответил Дондок.

С этого дня не проходило и минуты, чтобы Санжажав не думал о табуне.

* * *

Как-то раз, это было месяца через два, Шаравдо и Гунгажав, проверявшие, как идет подготовка к уборочной, пришли в контору. Вслед за ними вошел Санжажав. Поздоровавшись, он приступил прямо к делу:

— Товарищи, я хочу обсудить с вами ряд вопросов. Положение со скотом в нашем госхозе далеко не блестящее. Процентов около десяти всего скота болеет, в основном веретеницей, чесоткой. Это опасно, госхоз может понести большие потери. Причина многих заболеваний — неподходящий корм. Так вот, чтобы ликвидировать такое положение, нужно принять срочные меры.

Шаравдо немного подумал, покачал головой:

— Ты доктор, ты и думай. Это твое дело. Тебе и решать. Скажу лишь одно: на всякие мероприятия, которые ты задумал, много денег я не дам, у нас они не предусмотрены.

— Ведь это же необходимо, товарищ директор. Сами посудите: для осенней мойки клеть нужна? Нужна. Для обкуривания мелкого скота во всех загонах и сараях тоже надо сделать дезинфекцию. И еще, необходимо поменять четыре зимника, а некоторые пастбища закрыть, хотя бы временно. Работы много. И все это надо делать сейчас, а то зимой положение может резко ухудшиться. Вы должны помочь.

Санжажав говорил торопливо, то и дело заглядывая в записную книжку. Шаравдо поморщился:

— Не знаю, что и делать, то ли уборочную проводить, то ли скот оздоровлять. Почему раньше молчал? Тебя здесь и не видать и не слыхать было. А тут, на тебе, объявился. Обрадовал.

— Как вы считаете, товарищ директор, осмотреть двадцать пять тысяч голов скота, проверить все пастбища и водоемы — дело нескольких дней? Да я за два месяца не все еще сделал. — Санжажав вытер пот со лба.

— Сейчас все силы будут брошены на уборку зерновых. Это нынче главное. Кончим убирать — приходя, поговорим. — И Шаравдо отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

— Нет, — решительно ответил Санжажав, — все это надо делать до холодов, а то поздно будет!

— Ничего не случится! Но помни, если вспыхнет эпидемия, в ответе будешь ты. Полюбуйтесь на него! Не мог раньше сказать, что ему нужно. Сам запоздал, сам и выкручивайся. Виноват, факт.

— Виноватого ищете? Послушайте, что я вам скажу: виноват я или нет, неизвестно, а вот ваш отказ будет обвинительным актом против вас.

— Вы потеряли чувство ответственности! — переходя на официальное «вы», крикнул директор. — Раньше надо было приходить, вы сперва все на самотек пустили, а сейчас подавай вам денежки!

— Так у нас дело не пойдет.

— Вы понимаете, что говорите? Может быть, вы считаете, что ваше слово — закон, приказ? Нет, в природе двух солнц не бывает! Пока еще я директор госхоза. Советую вам не забывать об этом.

Сидевший за столом Гунгажав в беседу не вмешивался. Санжажав повернулся к нему. «Сейчас спросит, почему я молчу, — подумал парторг. — Скажет: «Вы должны нас рассудить. Или боитесь директора?» Но вместо этого Санжажав тихо произнес:

— Вместо того чтобы искать виноватого, лучше бы руководство госхоза подумало о положении со скотом. А за то, что все мои требования жизненно важны, могу поручиться головой.

Смело встретив колючий взгляд директора, Санжажав, не попрощавшись, вышел из конторы.

Придя к себе, он бросился ничком на кровать. Выходит, ни к чему были бессонные ночи, зря он недоедал и недосыпал. Все зря. Как же работать с человеком, который ничего не смыслит в животноводстве? Не съездить ли в аймак, попросить перевода в какое-нибудь объединение поблизости? На душе было скверно. Незаметно он забылся тяжелым сном. Проснулся от громкого стука в дверь.

— Открой, это же я, Намдак.

Санжажав вскочил на ноги. За окном было темно.

— Доктор, ты жив там? — продолжал барабанить в дверь Намдак.

Санжажав торопливо отпер дверь — угораздило же его запереться среди бела дня!

— Ну и силен ты, брат, спать. Я все руки себе отбил, пока тебя добудился.

Намдак-гуай улыбался. Шляпа его съехала на затылок.

— Не напугал я тебя?

— Нет, что вы. — Санжажав прошелся по комнате, делая разминку.

— Я письмо тебе привез от той самой девушки, которая, помнишь, притащила тебе на дорогу всякой всячины. Мне сказали, что ты уехал в бригаду, и я оставил письмо в бухгалтерии. А потом думаю, дай заберу, — народ любопытный, прочитают еще. Ну и взял. А тут иду, смотрю — замка нет. Потрогал дверь — изнутри заперта, стало быть, доктор дома. Вот и достучался.

Намдак-гуай протянул Санжажаву письмо.

— Та девушка, видать, забыть тебя не может. Разузнала через министерство, когда прибудет наша машина из госхоза, и ко мне. Спрашивала, как ты живешь, как здоровье.

Санжажав пододвинул Намдаку стул и взял конверт. На нем было написано: «Лично товарищу Санжажаву. Улан-Батор, Центральная лаборатория, от Цэрэндулмы». Обычное письмо с пожеланиями здоровья и успехов. Ничего особенного в нем не было. Но невозможно передать, как обрадовало оно Санжажава в эту трудную минуту. Что могло быть прекраснее, чем слова: «Не отступай перед любыми трудностями. Борись! Я уверена, что когда-нибудь прочту о твоих делах в газете». Заметив, с какой тревогой поглядывает на него Намдак, Санжажав подумал: «По виду моему, наверно, догадался, что трудно мне сейчас». Намдак был из тех людей, которые умеют ободрить ласковым словом, доброй шуткой. Санжажав успел привязаться к нему. Первым делом Намдак поинтересовался, есть ли у Санжажава чай, не голоден ли он. И Санжажав сдался: как-то так получилось, что он рассказал Намдаку о своем разговоре с директором.

Намдак помрачнел.

— Ну что за человек наш директор! Такой важный вопрос, а он свое твердит: «Неразумные траты приведут к преступлению». Вот он и сидит на деньгах, все выдумывает, как бы их получше сберечь. Одно знает — экономия, только забывает, что экономия хороша, когда хозяйству от нее польза, а так деньги — мертвый капитал. Еще прошлой осенью начались разговоры о том, как бы выправить положение, потому что со скотом у нас неладно. И одно наметили сделать и другое, но дальше разговоров у нашего директора дело не пошло. А зимой пало несколько овец. И кого, ты думаешь, обвинили? Шаравдо? Ничего подобного! Овцеводов! Наш директор уверен: что бы он ни сделал, все ему сойдет.

Санжажав был несказанно рад, что нашелся человек, который так горячо поддержал его. Значит, не один он так думает! Всеми уважаемый Намдак-гуай тоже на его стороне. Не зная, чем бы порадовать старого шофера, Санжажав достал папку и вынул из нее несколько снимков: Намдак на берегу реки Тамир, в лесу у Даванского перевала, на самой высокой точке перевала Эге. Старый шофер засмеялся от удовольствия.

— Ты настоящий фотограф, сынок! Как здорово меня заснял! Я ездил по этой дороге, по крайней мере, раз двести. И всегда мечтал: вот бы сфотографировать на память эти прекрасные места. Теперь исполнилось мое желание.

— А теперь эти снимки посмотрите, они нам, наверное, пригодятся, когда будем доску Почета оформлять.

С одной фотографии весело улыбалась Ринчинханда. На ней был белый халат, в каждой руке она держала по полному подойнику молока. Разглядывая снимок, Намдак-гуай серьезно произнес:

— Эта девушка далеко пойдет. Иногда сразу видно, что из человека получится. Попомните мое слово: очень скоро она прославит наш госхоз на всю страну. Мы еще будем гордиться нашей Ринчинхандой! Да что это я тебя уговариваю! — Глаза у Намдака блеснули, и он вдруг стал похож на озорного мальчишку. — Ох, и заболтался я с тобой, как говорится: «За разговорами весь скот упустишь». — Намдак поднялся, собираясь уходить. — Так ты, сынок, приготовь мне заказ в город на всякие там вакцины и сыворотки. Сейчас пойду повидаюсь с нашим директором, а ночью махну в город. Вернусь через четыре-пять дней. Помни, сынок: все, что ты задумал, надо до конца доводить, линия твоя правильная. Если, пока тепло, не провести профилактики, зимой падеж будет. Это уж точно. Наши скотоводы днями и ночами работают, чтобы скот сберечь, а вину опять на них свалят.

После ухода Намдака Санжажав зажег свечу, присел к столу. Интересный человек этот Намдак-гуай. Всегда думает о пользе дела, если даже оно его вовсе не касается. Все он подмечает, во всем старается найти хорошее, увидеть положительную сторону. Если бы все люди были такими, как он! Сколько полезных дел можно было бы совершить!

Санжажав взял снимок Ринчинханды. «Славная маленькая женщина. Любит тебя народ». «Ну а ты — любишь?» — вдруг спросили глаза Ринчинханды, глядевшие на Санжажава. На это он ничего не мог ответить и спрятал снимок в папку. Чего только не передумал за эту ночь молодой доктор! Сомнения сменялись уверенностью, уверенность снова сомнениями. Но к утру Санжажав твердо знал: никуда он из госхоза не уедет, как бы трудно ни было. Он будет бороться. Чашка крепкого чая помогла разогнать предрассветную дремоту, и, едва забрезжил рассвет, Санжажав отправился седлать коня — его ждали в одной из бригад.