Маленький домик с толстыми глинобитными стенами под китайскою крышей весело смотрит на улицу единственным светящимся окошком. В домике тепло и уютно. Чугунная печка, проглотив очередную порцию сухих дров, пышет пламенем, и кажется, что это не печь, а какое-то чудище с огненной пастью, из которой летят искры. На низком столике горит тонкая, длинная свеча; воск так и льется, и свеча напоминает неутешно плачущего человека. За столиком друг против друга сидят двое; они беседуют, попивая вино, которое разливают по чашечкам из небольшого фарфорового кувшина. Оба курят, густой сизый дым, плывущий к потолку, пахнет сухим чием.

— Да, дорогой Сурэн, я решительно не могу понять, к чему клонит правительство. С той поры, как князей лишили их прав, служить на уртонной станции стало прямо-таки немыслимо! То и дело эти голодранцы-революционеры катят на свои сборища, то и дело подавай им лошадей и повозки! Прежде уртоны обслуживали только князей и чиновников, а теперь?.. Кто только не лезет в государственные люди. Нет, жизнь становится просто невыносимой! Пожалуй, не выдержу я, сбегу в город.

Это говорил пожилой человек с узко прорезанными глазками. Сурэн откашлялся и отвечал:

— Торопиться не стоит. Служба теперь везде трудная — что в городе, что в худоне{59}. Погоди, аратская власть еще туже петлю затянет.

— Верно, дорогой Сурэн. А с капиталом как быть? Хоть и невелик, а боюсь я за него.

— Вот что я тебе посоветую: вступай-ка ты в народный кооператив. Для таких, как мы с тобою, это чистое спасение! Возьми хотя бы меня. Я член кооператива, мой пай самый крупный — пятьсот лан, — меня все уважают. Прибыль мы делим ежегодно, глядишь — через несколько лет и возмещу все затраты. А товары из кооператива — уж не стану от тебя скрывать — я иногда сбываю через одного верного человека, чтобы налог не платить.

— Да, Сурэн, ловкий ты, ничего не скажешь! Вступлю-ка, в самом деле, и я в твой кооператив. Вдвоем мы и вовсе приберем его к рукам, а, Сурэн?

— Только смотри, друг, чтобы наши речи не вышли за двери этого дома!

— Не беспокойся! Разве ты не знаешь, что я умею держать язык за зубами?

— Конечно, знаю. Только предостеречь никогда не мешает.

— Так ты продал кожи, которые я тебе посылал зимой?

— Продал.

— Тогда давай сочтемся. Деньги нужны позарез. Сынок мне обходится недешево — все просит еще да еще.

— Любит твой сынок красиво одеться да сладко покушать.

— Не беда. Один он у меня. Не разоримся.

— Так-то оно так, но ведь ты знаешь пословицу: «Богатого одна пурга сломит, героя — одна пуля». Вот у тебя несколько тысяч голов скота, а случись бескормица или сильный буран, что от них останется?

— А золотишко? Не ты один золото приберег… Давай-ка лучше поговорим о наших детях, Сурэн: когда же свадьба?

— Куда спешить? Весной Сухбат станет шофером, пройдет лето, в начале осени сыграем свадьбу. Ты тоже готовься, Дагва.

— А мы и так готовы: еще в прошлом году купили юрту и все, что нужно. Только ты тянешь со сроком. С чего бы это, Сурэн?

— Нынешние времена — не то, что прежние. Теперь молодежь по старинке жить не хочет. Дочь у меня — ревсомолка, твой сын — партиец. Поторопишься — только дурную славу наживешь.

— И правда, до осени ждать уже недолго, Сурэн, — сказал Дагва. Он был очень доволен: заветной его мечтою было женить Сухбата на дочери богатого ургинского купца. Но радости своей Дагва ничем не обнаружил.

— Своенравная выросла у тебя дочка, Сурэн. Боюсь, что не по нраву ей будет со свекровью жить.

— Это уж как случится. Всякое, конечно, может быть, но не вечно же ей за материнский подол цепляться.

— Сказать по правде, я от своего сына большего ожидал: думал, он станет большим начальником, а он вдруг по собственному почину попросился в гараж. Что за охота в грязи возиться!

— Эх, Дагва, до седых волос ты дожил, а ничему, как я погляжу, не научился! Машина быстрее любого верблюда, любого коня. Мы получаем машины из России, и скоро вся Монголия будет на колесах! А свой шофер в хозяйстве — что может быть лучше?!

— Да, да, конечно, — поддакнул Дагва и зевнул. — Ну, пора и на покой. Но день для свадьбы ты уже выбрал, Сурэн?

— Нет еще. Завтра схожу к ламе, пусть он посмотрит по своим книгам. Тогда и скажу. Ложись спать. Я пойду.

Как только Сурэн вышел, Дагва повалился на приготовленную для него постель. А Сурэн первым делом проверил, хорошо ли закрыты ворота и калитка; потом, неизвестно почему, решил, что плохо заперт сундук с золотом и деньгами. Эта мысль ужалила его, как змея, он опрометью кинулся назад.

— Спишь, Дагва? Спи, спи, я только погашу свечу, чтобы пожара не было.

Задув свечу, Сурэн на ощупь попробовал замок и вздохнул с облегчением: замок был заперт надежно. Когда он вернулся в юрту, жена и дочь уже спали. Он проворно разделся и лег. Но выпитое вино долго не давало уснуть. В последнее время оборот в кооперативе заметно растет, а перевозить товары не на чем. А «левый» груз перевезти понадобится — на кого понадеешься? И когда только этот Сухбат сам сядет за руль? Сколько ни учится, а толку никакого. Эх, будь Дугар побогаче, отдал бы Сурэн ему дочку, не задумываясь. Прекрасный шофер. Что-то в последнее время он глаз не кажет? Может, с Насанху повздорил или с Сухбатом? А Насанху тоже хороша. Смотреть на жениха не хочет! Не только песен ее теперь не услышишь — дома почти бывать перестала, все пропадает в своей ячейке. А придет Дугар — рада без памяти, так и зардеется, как алый мак. Прав Дагва — надо поторопиться со свадьбой. Потом мысли Сурэна приняли другое направление. На завтра нужна машина. Повидать бы Дугара. А может, пойти к его начальнику, Дэгэху? При гаминах он занимал высокий пост. Когда в Урге установилась народная власть, он некоторое время где-то пропадал: говорили, что поступил на службу к белым. А потом вдруг появился снова и стал служить в военном министерстве. Как знать, что у него на уме, у этого Дэгэху? Впрочем, Сурэна это нисколько не волновало. В конце концов, они просто знакомы, вот и все. Никакого зла ему, Сурэну, Дэгэху никогда не делал. Может, если попросить у него машину, он и не откажет.

С тем Сурэн и уснул наконец.

* * *

Вернувшись из дальней поездки, Дугар первым долгом отправился навестить Насанху. До чего же он по ней стосковался! Калитка была заперта — снаружи висел большой замок. Значит, дома никого нет. Он заглянул в щелку и обомлел: малой юрты во дворе не было. Может, пока он разъезжал, Сухбат справил уже свадьбу и родители Насанху отдали эту юрту молодоженам? Какую бы слабую ни питал Дугар надежду, что Насанху со временем станет его женою, это все-таки была надежда. Она давала ему силу, поддерживала в трудные минуты. И вот все рухнуло! Дугар привалился спиной к забору. Застучали копыта; он обернулся и увидел Насанху с Сухбатом — они подъезжали к дому. Насанху так и просияла:

— Ты когда возвратился?

— Вчера, — солгал Дугар; при Сухбате он боялся показаться смешным. — Я пойду, — продолжал он, — загляну в другой раз, Насанху.

Дома Дугар дал волю своему отчаянию. Он выпил полбутылки водки и только тогда забылся тяжелым сном.

* * *

Насанху проводила Дугара тревожным взглядом: что случилось? На нем лица нет! Она только что вернулась в город. Мать перебралась на лето в Улясутайскую падь; вместе с нею отец отправил и повара. Насанху собралась навестить мать; как раз в это время явился Сухбат и вызвался ее проводить. Насанху метнула в него негодующий взгляд, но отказаться не посмела: отец стоял рядом. Дорогою Сухбат рассказывал всякие смешные истории и, словно бы между прочим, заметил:

— Наши отцы договорились насчет свадьбы. Будем теперь вместе. Знаешь, как в пословице говорится? Свяжем вместе жерди от юрты, вместе запустим пальцы в котел с маслом и заживем счастливо.

— Почему же наши отцы решили за меня? Будто я и не человек, а товар какой.

Сухбат расхохотался.

— Какой же ты товар? Нет, ты у нас ревсомолка, речи на собраниях произносишь. Правда, это совсем не отвечает моему представлению о хорошей жене, но для свадьбы не помеха. В конце концов, мы с тобою прекрасная пара. Будем жить, как сами захотим, никого не спрашивая.

— А если я скажу, что не желаю быть твоей женой?

— Нет, не надо этого говорить! Ты будешь счастлива со мной.

Но Насанху отказалась слушать дальше — она хлестнула коня и помчалась вперед, не разбирая дороги. На обратном пути Сухбат больше об этом не заговаривал, но оба знали, что думают об одном и том же. И тон у Сухбата переменился — стал просительным, вкрадчивым, без намека на усмешку. Так они добрались до дому, где и повстречали Дугара. Насанху сразу заметила его лицо с отчаянными глазами. Нет, не умеет он скрывать свои чувства, как Сухбат! Сколько раз видела она во сне своего Дугара, а этот, постылый, и не приснился ни разу.

Многое передумала в тот вечер Насанху. Что делать? Послушаться отца, выйти за Сухбата и зажить своим домом в полном достатке? Или выйти за Дугара и не знать, как говорит отец, что принесет с собою завтрашний день?..

Проводив Насанху, Сухбат поскакал в конюшню. Он торопился поскорее поставить коня и вернуться в дом Сурэна. Знал, что, если опоздает, калитка будет заперта на ночь, и тогда — стучи не стучи — не откроют. Сурэн уехал по делам кооператива в Алтанбулак. Отправляя Насанху к матери, он наказывал ей побыть за городом несколько дней — до его возвращения в Ургу. Насанху, однако же, не послушалась отца: на другой день у них в ячейке был кружок грамоты, и ей не хотелось пропускать занятия. Сухбат решил непременно этой же ночью пробраться к Насанху: быть может, тогда она станет более сговорчивой, чем до сих пор. Но он не подозревал, что Сурэн, уезжая, оставил во дворе не своих, а чужих псов, которых взял на время у приятеля; собакам Сурэн всегда доверял больше, чем людям.

Лают, заливаются во дворе собаки, спущенные с привязи; Насанху не спится. Впервые она одна дома в ночную пору. Ей страшновато. Стараясь отогнать тревожные мысли, она склоняется над тетрадью. Губы беззвучно шевелятся, повторяя названия букв. Хоть и поздно, а улица еще живет своею жизнью — доносится скрип колес, громкие понукания извозчиков. Насанху прислушивается, снова смотрит в тетрадь. Коротко остриженные волосы падают на глаза, она небрежно отводит их рукою. Ну и досталось же ей от матери за то, что отрезала косы! Но у них в ячейке теперь все ходят стриженые. А теперь, пока матери нет дома, она укоротит рукава дэла. Это тоже по новой моде. Стариков вечно ужасает все новое. Если она громким голосом запоет дома революционную песню, родители недовольно морщатся, но что поделаешь — эти песни ей по душе. И когда только уймутся эти проклятые псы? Может быть, выйти, прикрикнуть на них? Но сон уже одолевает девушку, ей лень подняться с места. Она задувает свечу и укладывается спать. А Сухбат, прослонявшись вокруг чуть ли не полночи, отправился ни с чем восвояси. Не зря, как видно, доверил Сурэн сторожить свой дом чужим псам.

* * *

Жаркий летний день. Насанху в нерешительности: повторить ли урок, заданный в кружке, или пойти погулять? Родители дома. Насанху не нравится, что они все перешептываются, искоса поглядывая на нее. Таятся, скрывают что-то. Только к чему? Она все равно знает, что они готовятся к ее свадьбе. А иначе для чего они заказали для нее сразу несколько новых дэлов? Накануне во флигеле она видела очень красивое покрывало. Насанху откладывает книгу.

— Мама, а мама? Что это за покрывало лежит у отца на складе?

— Для тебя купили.

— Какая чудесная вещь! — В голосе Насанху звучит неподдельный восторг. — Если для меня, нельзя ли покрыть постель прямо сейчас?

— Погоди, дочка, еще не время.

— О чем ты говоришь, мама? — спрашивает Насанху с недоумением.

— Сядь ко мне, доченька. — Насанху присела на край постели, мать привлекла ее к себе, ласково погладила по волосам. — Тебе уже двадцать лет, совсем взрослая девушка. А у девушки только одно счастье — замужество. Мы с отцом при жизни хотим видеть тебя счастливой.

— То есть выдать замуж? За кого?

— Нужно ли называть имя, дочка, ведь ты сама знаешь прекрасно. Он хороший человек, будет тебе надежной опорой в жизни.

Насанху высвободилась из материнских объятий, отвернулась.

— Я его не люблю и ни за что не буду его женой! Если вы с отцом действительно хотите мне счастья, не заставляйте меня идти за Сухбата.

С этими словами она вскочила и выбежала из юрты, оставив мать в полном смятении. Мать давно догадалась, что жених не по сердцу Насанху, но она не предполагала, что дочь так открыто воспротивится родительской воле. Сама она до свадьбы не видела в глаза своего суженого — и ничего, привыкла. Ко всему можно привыкнуть. Конечно, этот Сухбат нехорош собою и староват… Может быть, попытаться убедить мужа расстроить сговор? Все-таки теперь другие времена. Теперь, говорят, все женятся по взаимному согласию… И куда только запропастился Сурэн?

А Насанху, напуганная собственной смелостью, раздумывала над словами, которые она сказала матери. Нет, решительно, если родители любят ее, они не могут пренебречь ее желанием. Богатство ей не нужно. Если даже ей не дадут ничего, она найдет себе работу. И Дугар тоже будет работать, проживут не хуже других. Надо немедленно повидаться с Дугаром. И она направилась в гараж. Дугар мог бы услышать от любимой то признание, ради которого он не пожалел бы и жизни, но в этот час он вез к далекой восточной границе важные документы, и встречный ветер бил в ветровое стекло его машины.

* * *

Сурэн попробовал припугнуть дочь, но понапрасну: Насанху отказалась идти за Сухбата наотрез. Отец был вынужден искать разные предлоги, чтобы отсрочить свадьбу. Наконец он объявил Сухбату прямо:

— Дочка совсем от рук отбилась. Договаривайся с нею сам.

Сухбат рассердился:

— До каких пор мне ждать? Если уж вы не можете справиться с дочерью, у меня тем более ничего не выйдет.

Сурэн уговаривал его отложить свадьбу до весны: может быть, Насанху еще одумается.

В тот же день Сухбат вызвал Насанху на улицу и без всяких подходов спросил:

— Почему ты так медлишь со свадьбой?

Она рассмеялась ему в лицо.

— Потому, что я не собираюсь замуж. А и собиралась бы, так уж во всяком случае не за тебя, Сухбат. Никогда, слышишь, никогда не бывать нашей свадьбе!

И ушла, не попрощавшись.

Сухбат бросился к Сурэну, принялся перечислять свои обиды. Родители посадили Насанху возле себя, пытались образумить, но она заявила, что скорее убежит из дому, чем станет женой Сухбата. Угроза возымела действие: больше о свадьбе не было речи.

Сухбат потерял покой. Он настолько успел свыкнуться с мыслью, что Насанху станет его женою, что ничего иного и представить себе не мог. Неужели Дугар все-таки добился своего? Или это ячейка во всем виновата? Теперь Сухбат появлялся у Сурэна каждый вечер. Если Насанху бывала дома, она беспощадно его высмеивала, но он на другой вечер приходил снова.

Как-то раз, изрядно хлебнув для храбрости, Сухбат, уже совсем поздно, направился к Сурэну. Дорогою он заметил парня с девушкой. Насанху признал он с первого взгляда, а парня, что держал ее за руку, узнать не смог. Насанху проскользнула в калитку, парень пошел дальше. Сухбат кинулся следом. Он думал только об одном: догнать и избить так, чтобы в другой раз неповадно было пристраиваться к чужим невестам! Но парень свернул в какой-то узкий переулок, и Сухбат потерял его из виду: уже совсем стемнело. Разъяренный, запыхавшийся, он побежал назад и забарабанил в калитку обоими кулаками.

— Кто там? — послышался голос Сурэна.

— Это я, Сухбат!

— Что так поздно? — спросил Сурэн, отпирая.

— Насанху дома?

— Конечно. Только что вернулась.

— Где она была?

— Говорит, на кружке в своей ячейке.

— Она лжет! Я повстречал ее на улице! Хотел схватить парня, который шел с нею, да не вышло.

— Что случилось, Сухбат? Объясни толком, я что-то никак не пойму. И пойдем в юрту — что стоять у ворот?

Что поделаешь? Сухбат поплелся за Сурэном. В юрте еще не спали. Насанху сидела за низеньким столиком и пила чай. Сухбат опустился рядом.

— Не стыдно тебе шляться ночами по улицам? — срывающимся голосом спросил он.

Девушка нехотя повернулась к нему.

— А, так это ты крался за нами? А я испугалась, подумала, уж не вор ли.

На губах Насанху появилась презрительная улыбка.

— А кто тот парень, который от меня убежал?

— Это еще что за допрос? — строго возразила Насанху, сдвигая брови в одну тонкую линию. — Со мною был товарищ из ячейки. У нас так заведено: если занятия кончаются поздно, мужчины провожают девушек до дому. Не то еще напугает кто-нибудь вроде тебя. И вообще мои дела тебя не касаются.

Боясь восстановить против себя девушку окончательно, Сухбат не решился продолжить этот разговор. Когда он ушел, Насанху сказала:

— Подумать только, что я могла бы стать женой этого человека! Какое счастье, что прошли времена, когда женщина была рабою мужчины. Нынче все равны — и мужчины и женщины.

Мать вздохнула: дерзкие речи стали раздаваться в их юрте.

— И правда, что он к тебе привязался? — сказала она. — Но ты хоть мне скажи, дочка, кто тебя провожал?

Насанху бросила разбирать постель, обернулась к матери:

— Разве вы не слыхали? Я ведь уже сказала — товарищ из ячейки.

И чтобы избежать дальнейших расспросов, она поскорее нырнула под одеяло и закрыла глаза. Повезло им, что Сухбат не узнал Дугара! Вернувшись из поездки, Дугар дождался ее после занятий и проводил домой. Когда наконец они перестанут прятаться от всех на свете?!

* * *

Сухбат приметил, что Дугар весь так и сияет. И сразу явилось подозрение: он встречается с Насанху! Наверняка в тот раз ее провожатым был Дугар. Но доказательств не было, и Сухбат только мрачно косился на товарища. Мысль, что он может потерять Насанху навсегда, грызла Сухбата неотступно. Он решил быть нужным хотя бы Сурэну и, получив старенький грузовичок, стал перевозить для купца его товары. Но этим дело не ограничилось — вскоре Сухбат принялся заказывать товары от имени Сурэна, но часто без его ведома, и даже делал долги. Нередко давал он Сурэну советы, чего тот терпеть не мог. За короткое время он надоел Сурэну до отвращения. «Если этот малый воображает, что может обращаться со мною как вздумается, он глубоко ошибается», — скрипел зубами Сурэн.

А дни летели за днями. Миновала осень, за ней холодная, как всегда, зима, и, наконец, наступила весна. Дугар заходил нечасто — надобность в его помощи отпала, — зато как встречала его Насанху! Словно решение порвать с Сухбатом раскрепостило ее долго таившееся чувство. И хоть виделись они редко, любовь их крепла день ото дня. Сухбат ненавидел Дугара, он только и ждал случая, чтобы ему отомстить. «Погоди, — шептал он про себя, — настанет и мой час!..» А глаза Насанху светились счастьем. Часто пела она недавно разученную в ячейке песню:

Или еще песню, вот какую:

Поймав пристальный взгляд матери, Насанху смущенно умолкала. Отец все собирался поговорить с дочерью: может, она нашла себе кого по душе — так пусть выходит замуж, годы-то убегают! Но времени для такого разговора все не находилось. Утром Сурэн уходил рано, когда дочь еще крепко спала, а вечером Насанху заставала отца уже спящим. Сурэн целыми днями пропадал у себя в лавке или в кооперативе. Однажды в выходной случилось, что он остался дома. Заметив, что дочь надевает новый дэл, Сурэн спросил:

— Куда ты, дочка?

— Днем у нас последний просмотр, а вечером я буду играть в пьесе. Обязательно приходите посмотреть представление — и ты и мама.

— Хорошо. Но сперва объясни мне, почему тебя никогда нет дома?

Насанху улыбнулась:

— Дочь участвует в революции наравне с отцом. Это прежде бывало, что женщина носа из дому не показывала, теперь другие времена. Женщина тоже хочет и учиться и развлекаться. Разве ты против этого, отец?

— Слишком дерзко стала ты разговаривать, дочка. Отца с матерью совсем не признаешь.

Насанху припала к матери, прижалась щекой к щеке.

— Я вас очень люблю, но ведь это не значит, что я вечно должна сидеть дома, как на привязи.

— Верно. Только не пора ли тебе замуж? А иначе как бы не остаться одной на всю жизнь.

— Отец прав, — вступила в разговор мать, — пора всерьез подумать о своем будущем.

— Я ведь уже говорила — за Сухбата не пойду. Лучше умру! Вот если бы вы согласились, чтобы я вышла за другого…

— Легко ли найти для тебя хорошего жениха!

— Если бы вы с мамой согласились, чтобы я вышла за…

— Ну, ну, родителей стыдиться нечего! Говори, если уж начала.

— …за Дугара, — закончила Насанху и добавила: — Ни за кого другого не пойду!

Она закрыла лицо руками и выбежала из юрты.

— Вот оно что! Так я и знал, — со вздохом проговорил Сурэн.

— Что делать, придется, видно, уступить, — сказала жена.

— Всю жизнь он будет на колесах… У него и угла-то своего нет…

— Но не за Сухбата же ее отдавать!

— Да, это уже дело прошлое, и вспоминать нечего. Видно, не судьба.

— Тогда вернем Дагве подарки — и конец.

— Но и за нищего Дугара я дочь не отдам!

— Смотри, Сурэн, как бы потом не пожалеть. Ты помнишь, как сам-то женился?

Сурэн промолчал. Он разжег трубку и долго сидел насупившись, вспоминая прошлое. Действительно, когда он женился, у него не было ничего. Но будущий тесть не посмотрел на то, что жених беден, — ему понравилось трудолюбие Сурэна; хотя невеста была богатая, отдал дочь бедняку. Приданое дали хорошее, Сурэн начал торговать понемногу, а потом тесть состарился, не мог уже присматривать за огромным хозяйством и почти все передал на руки зятю. Это было началом нынешнего благополучия Сурэна. Заведя торговлю, он постепенно придвигался все ближе к столице и в конце концов вместе со всей семьею поселился в Урге. Обзавелся просторным двором, лавкою, появилось в сундуке и серебро и золотишко, а в худоне умножался и жирел его скот. Торговые дела Сурэн вел умело, к тому же ему везло: заключит сделку — и никогда не останется в накладе. Нет, Дугар не ему чета! Никаких способностей к торговле у этого парня нет. Сможет ли такой зять сберечь и округлить его богатство? Едва ли! Да… Отошли старые времена, уходят и люди старой закваски. И еще одно беспокоит Сурэна: привык он быть хозяином своему слову, но как посмотрит он теперь в глаза Дагве! Как будет возвращать выкуп за невесту?.. В этот миг жена прервала его размышления:

— Послушай, отец, как же ты решил?

— Делайте, что хотите, только меня оставьте в покое.

Лицо жены осветилось радостной улыбкой.

* * *

Давно уже за полночь, но сон не идет к Дугару. В тоно его новой юрты смотрит светлый месяц. Дугару не спится от счастья — рядом с ним тихо дышит во сне молодая жена. Все произошло точно в сказке. Сколько он ждал, как страдал и мучился, и когда совсем уже отчаялся, вдруг достиг заветной цели. В полумраке юрты белеет прелестное лицо женщины. Как она прекрасна! Никогда не видел он девушки краше! И за что только привалило ему такое счастье? Десять дней прошло после свадьбы, а он никак не может поверить до конца, что все это — не сон, а явь. Никогда не забыть ему самого счастливого в его жизни дня, когда она, запыхавшись, прибежала в гараж и, не говоря ни слова, повела к себе домой. Дома ее родители повздыхали, помялись, а потом объявили напрямик:

— Если тебе по душе наша дочь, бери ее в жены. Береги ее, жалей, люби — мы вручаем тебе самое дорогое достояние — наше единственное дитя.

Дугар не поверил своим ушам и тут же поклялся отблагодарить стариков сторицею. Начались предсвадебные хлопоты. Все свои небольшие сбережения Дугар, посоветовавшись с Насанху, истратил на небольшую четырехстенную юрту. Недостающие деньги ему охотно ссудили товарищи. Узнав об этом приобретении, Сурэн оценил самостоятельность Дугара: выходит, что женитьба не застала парня врасплох. Это понравилось Сурэну — из Дугара может получиться заботливый муж. Как знать, по нынешним временам, пожалуй, они и не прогадали, принимая Дугара в зятья. Правда, возвращать подарки, в свое время сделанные Дагвою семье Сурэна, было очень неприятно, но через это пришлось пройти, так же, как оказалось неизбежным объяснение с Сухбатом. Что сказал ему Сурэн, Дугар не знал, но на другой день Сухбат подошел к нему и с кривой улыбкой заметил:

— Значит, нанимаешься батраком на богатый двор? Там такой тихой лошадки как раз и недостает. Только смотри, братишка, не надорвись от усердия.

Но Дугар даже не обиделся. И когда в тот же вечер, после работы, Сухбат, изрядно выпив, обозвал его вором, укравшим чужую невесту, он тоже промолчал: в этой брани была известная доля правды. А после свадьбы Сухбат перестал разговаривать и даже здороваться с Дугаром, и тот понял, что нажил себе смертельного врага. Свадьбу устроили в середине второго месяца осени. День, благоприятствующий столь важному событию, был, по просьбе родителей невесты, выбран ламою из Гандана. Свадебный шум до сих пор стоит в ушах у Дугара. Шумной и многолюдной была эта свадьба, много гостей созвал Сурэн, выдавая замуж единственную дочь, не пожалел денег. Приятели и знакомые по-разному оценили выбор Сурэна — об этом рассказали Дугару товарищи, побывавшие на свадьбе. Одни считали Сурэна дальновидным: в такое время неплохо выдать дочь за бедняка, бедняки нынче в почете. Другие полагали, что Сурэн приобрел не столько зятя, сколько шофера, что по нынешним временам куда ценнее любого богатства. Как еще обзавестись столь выгодным работником? Такие толки огорчили Дугара, но — ненадолго: пусть говорят что угодно, а Насанху теперь с ним.

Он склонился над женою. Она спала, как ребенок, подложив руку под щеку.

Сухбат был мрачнее тучи. Приехав из худона, отец не только не пожалел сына, а наоборот, хорошенько отругал: «О себе самом не можешь позаботиться, а ведь скоро стариком станешь! Такую выгодную партию упустил. Только и умеешь, что деньги из меня тянуть! Женился бы на дочке Сурэна, — может, и слез бы с моей шеи!» Однако на сей раз Дагва имел случай убедиться, что сын тоже научился делать деньги, — брал в кооперативе товары по дешевке, а продавал доверчивым дуракам втридорога. Это несколько утешило Дагву.