По осени ржавчиной увядания покрывается листва на склонах Богдо-ула, но по-прежнему зелены вековые сосны, и зелень их яркими пятнами расцвечивает унылые краски осени. Мимо проносятся стаи перелетных птиц и исчезают вдали, за рекой Толой. Несмотря на осень, все так же людно на столичных улицах. Бойко идет торговля в лавках и на базаре. Вот только все реже появляются продавцы айрака — первый признак надвигающейся зимы. Утра стоят уже совсем холодные, и все торопятся запастись дровами. Дрова нынче в цене. Подорожало и теплое платье. Чтобы не продешевить, торговцы пораньше обегают все лавочки: цены приходится держать твердые. Правительство приняло меры против растущей дороговизны — обложило торговцев налогом, а когда убедилось, что это не помогает, нашло иной выход. Все чаще слышатся теперь слова «народный кооператив». В длинном белом здании кооператива всегда людно. Здесь по дешевым и твердым ценам можно приобрести отличные товары. Ургинские купцы всполошились. Пустеют их лавки — кому охота переплачивать безо всякой на то нужды? И купцы все чаще заглядывают в магазин — ждут, скоро ли опустеют его полки. Но товаров не убывает.
По давней привычке Сурэн с утра направился в свою лавку. Приказчик, пожилой лысый китаец, встретил его, как всегда, подобострастно, угостил свежим чаем, паровыми лепешками. Пока хозяин завтракал, приказчик доложил, сколько чего продано, сколько осталось. В последнее время новых товаров поступало совсем мало. Сурэн очень тревожился, почему не прибыл груз, отправленный отцом Сухбата из Алтанбулака, почему нет вестей из Жанху, куда выехали его люди для закупок. Покуда надо повременить — попридержать остаток китайских товаров: возможно, они вскоре подскочат в цене. А налог приходится платить немалый. Тяжело вздыхает Сурэн: все говорит за то, что, если правительство не переменит своей линии, торговлю придется прикрывать. Подумать только, этот проклятый кооператив чуть не всех покупателей переманил! А ведь многие покупали у него годами! Правительство запретило гонять караваны за границу, вообще закрыло границы на замок. Нет больше никакой воли торговому человеку. А впереди, как видно, еще хуже будет, надо, пока не поздно, запасаться товарами. В случае чего товар — те же деньги.
Приказчик заметил мрачное расположение хозяина и всячески старался развеселить его шутками, успокоить обещаниями скорых перемен к лучшему. Но Сурэну было не до него. Сперва он прикрикнул на суетливого китайца, а потом просто перестал его слушать: пусть суетится, если хочет, — недаром же он столько лет ест хозяйский хлеб. Сурэн задумался, подавляя вздох. В некоторых фирмах еще можно получить товар по сходной цене. Но доставка стоит очень дорого. Надо, чтобы караван шел с грузом в оба конца. Да только отсюда что пошлешь? Дрова? Может быть, вместо верблюдов использовать упряжных лошадей? Нет, кормить их, нанимать возчиков — слишком много уйдет денег. Вот если бы обзавестись машиной — тогда дело другое! И тут на память Сурэну пришел Дугар. Не так уж плохо иметь зятем шофера.
Накануне Сурэн приобрел большую партию товаров у одной американской фирмы в Восточной пади; теперь покупку надо доставить в Ургу. Денег за товар не взяли — потребовали шерсть, кожи. Их тоже Сурэн должен привезти сам. Нет, решительно надо выдавать дочку за Дугара! А то она вовсе от рук отбилась. Бегает в свою ячейку, окончательно голову потеряла. Своенравная выросла, своевольная, родителей нисколько не слушается. Ну, ничего: выйдет замуж — присмиреет.
С этими мыслями Сурэн покинул лавку и направился прямо в кооператив. Там толпилось много народу, стоял гул. «Отчего это людей в толкучку, в тесноту такую тянет?» — подумал Сурэн. Он ухватил за рукав какого-то арата и спросил:
— Скажите, пожалуйста, отчего это все стремятся покупать непременно здесь? Вот вы, к примеру, что вы купили? Шелк? Почему бы не взять тот же шелк без толкотни, в другой лавке?
Арат посмотрел на него с удивлением.
— Да ведь мы члены кооператива и покупаем только у себя. Чем помогать наживаться купцам, лучше оставить свои деньги здесь — они пойдут на общую пользу.
«Ого, — подумал Сурэн, — умный, как видно, человек растолковал все это аратам».
— А прибыль у вашего кооператива есть?
— Конечно! — ответил арат, глядя на Сурэна так, словно тот с луны свалился. — Кооператив получает товары от государства в первую очередь, хотя в пайщиках государство не состоит. А мы вносим паи смотря по тому, какое у кого имущество. В конце года прибыль делится между всеми пайщиками.
Арат пошел своей дорогой, а Сурэн остался в магазине, разглядывая товары, завалившие прилавок. Вдруг ему пришло в голову: что, если самому вступить в кооператив? Тут можно брать товары по дешевой цене, а у себя в лавке продавать подороже. Он внесет солидный пай — ему первому и товар. Прекрасная мысль! Надо только на всякий случай посоветоваться со сведущим человеком.
Рассудив таким образом, Сурэн вышел из магазина. У крыльца стоял грузовик. «Вот это машина! — с восхищением подумал Сурэн. — Сколько груза может привезти за одну поездку!» Он двинулся было дальше, но остановился как вкопанный: из кабины автомобиля выскочил Дугар. Сурэн поспешил к нему, расплывшись в самой приветливой улыбке, на какую только был способен.
— Здравствуй, сынок! Как поживаешь?
Дугар поздоровался и стал открывать кузов.
— Далеко ездил, сынок?
— Да вот привез товар из Алтанбулака.
— Какая чудесная машина!
— Специально для перевозки грузов. Так и называется — грузовая.
— Сразу видно, что она куда поместительнее, чем твоя прежняя машина.
— Конечно.
— И много вас ездило?
— Трое.
— А что привезли?
— Всякие русские товары — чай, материю, спички.
— Почему ты, сынок, перестал у нас бывать?
Дугар покраснел.
— Занят все, — буркнул он.
— Но ты придешь?
— Не знаю.
— Мы ведь так к тебе привыкли, дорогой Дугар. Приходи обязательно.
— Ладно, загляну как-нибудь.
— Не откладывай, приходи сегодня. Устал, поди, в дороге — отдохнешь у нас как следует.
— Ладно, разгрузим машину — приду.
— Так мы будем ждать. Не обмани, Дугар.
И Сурэн поспешил домой. Хорошо, что удалось уломать этого упрямца. После стычки на холме Тасган Насанху предложила Дугару встречаться в городе. Но Сухбату от дома отказано не было, и Дугар решительно уклонялся от всяких встреч. Не надо ему такой любви, когда неизвестно, кого из них двоих предпочитает Насанху. Разговор с Сурэном вселил в сердце Дугара новую надежду: может статься, сменит старик гнев на милость и отдаст дочь ему. Сдав товар по накладной, он поспешил к знакомому двору, переполненный смутными предчувствиями.
Сурэн встретил Дугара ласково, но Насанху, перехватив быстрый взгляд отца, через минуту исчезла и больше не появлялась. Настроение у Дугара сразу испортилось. Ни обильный, в несколько перемен, обед, поданный все тем же старым поваром, ни свежий айрак, которым усердно потчевал Дугара хозяин, — ничто не могло рассеять его мрачности. Сурэн услужливо подкладывал гостю лучшие куски, засматривал в глаза, подробно расспрашивал об Алтанбулаке. Но как ни подавлен был Дугар, он чувствовал: на уме у Сурэна другое. И правда, к концу обеда хозяин заискивающе и чуть замявшись спросил:
— Сынок, не перевезешь ли мне небольшой груз? Своих возможностей нет, вот и приходится людей просить, а ведь ты мне — что сын родной. Не откажи, уважь старика.
Дугар нахмурился. Он вспомнил недавний разговор с начальником гаража, а главное — то чувство неловкости и стыда, которое ощутил, когда солгал. Но Сурэн не спускал с него глаз, источавших ласку и тепло. А заметив, что Дугар колеблется, как бы невзначай добавил:
— Вернемся назад — Насанху уже будет дома.
Дугар, который уже был готов ответить отказом, неожиданно для себя самого сказал:
— Хорошо! — «Что я делаю!» — с ужасом подумал он в тот же миг, но уже не мог остановиться. — Вы же знаете, Сурэн-гуай, я всегда рад вам услужить.
— Вот и прекрасно, сынок! Поехали!
Проезжая невдалеке от гаража, Дугар прибавил газу: он опасался ненароком попасться на глаза Дэгэху. И Сурэн на этот раз не просил Дугара ехать помедленнее — он торопился использовать удачный случай. У деревянного дома, обнесенного высоким частоколом, Сурэн велел остановиться. Вернулся он очень скоро, с разными свертками и пакетами. Только тут Дугар увидел вывеску: «Американская фирма». Сурэн опять ушел в дом и опять вернулся, тяжело нагруженный. Пот катил с него градом.
Тронулись в обратный путь.
— Сынок, домой заезжать не будем, поедем прямо ко мне в лавку.
Дугар удивился: он и не знал, что у Сурэна лавка. И еще он подумал, что старик его обманул: ведь он пообещал, что, когда они вернутся, Насанху будет дома, а теперь у него и предлога нет заехать сегодня к ним домой. Сурэн как ни в чем не бывало показывал Дугару дорогу; он был очень оживлен. В северной части города, среди торговых рядов, они остановились у дверей лавки.
— Я быстро все вынесу, а ты уж сиди в кабине — не высовывай носа, сынок. У государства, как говорится, уши длинные. Еще донесет кто-нибудь, что я вожу товары на казенной машине.
Сурэн молниеносно перетаскал весь товар в лавку. «А ведь он никакой не старик», — подумал Дугар. Почему Сурэн всегда казался ему старым? Крепкий мужчина, лет сорока от роду. «Уважь старика!» — раздалось снова в его ушах.
— А теперь поезжай, сынок. Будешь неподалеку, заходи непременно: для нас, стариков, это большая радость.
Дугар поспешно развернул машину и поехал в гараж. А Сурэн, разглядывая сваленный в кучу товар, радовался и раздумывал о том, что со свадьбой дочери, пожалуй, торопиться не стоит. И слепому видно, зачем ездит к ним этот Дугар. Пусть он сперва как следует поработает на Сурэна — отделаться от него после будет нетрудно: Сурэн успел заметить, как самолюбив и обидчив Дугар.
С той поры Дугар зачастил к Сурэну. И всякий раз родители девушки встречали его приветливо, называли «сынком», весьма прозрачно намекали, что недалек тот день, когда он станет их зятем. Одна только Насанху не принимала участия в этой игре. Сколько раз с языка готовы были сорваться слова, что не Дугар нужен ее отцу, а грузовик, но страх перед родителями останавливал ее. А Дугар думал, что Насанху его разлюбила. И потому, как ни часто они виделись, отношения не становились ни ближе, ни сердечнее.
— Нет в наше время ничего лучше специальности шофера, — часто повторял Сурэн, когда приходил Сухбат. Мысль эта исподволь угнездилась в душе Сухбата, и наконец он принял решение: он тоже станет шофером, и тогда вполне можно будет обойтись без этого Дугара. И он явился в военный гараж, чтобы договориться о переходе. Дугар в это время ремонтировал машину. Поглядев на его руки, перепачканные маслом, Сухбат невольно перевел взгляд на свой чистенький дэл и подумал, что на такой работе масляные пятна, пожалуй, не выведутся. Тем не менее он как ни в чем не бывало поздоровался и спросил:
— Ну, как жизнь, братишка? Все работаем?
— Здравствуй, — холодно ответил Дугар.
Разговор решительно не клеился. Сухбат долго наблюдал, как Дугар копается в моторе, изредка похваливал:
— Хорошая у тебя работа, братишка!.. И все у тебя спорится!.. Я тоже хочу стать шофером, что ты на это скажешь, Дугар?
— Если кто любит машину, так работа очень интересная, — несколько оживился Дугар.
— Водить автомобиль — дело не простое. Зато как хорошо — сел и поехал! Взять хоть тебя: до самого Алтанбулака ездишь.
Дугар кивнул.
— Ты бы покатал меня, Дугар.
— Хорошо, мне как раз надо ехать в Зеленый дворец Богдо. Вот только руки вымою.
— Спасибо! Хочу посмотреть, не очень ли это трудно — управлять автомобилем. И когда ты успел выучиться, Дугар?
— Разве я не рассказывал? Меня выучил мой русский друг.
— Где он теперь?
— Егор теперь далеко отсюда — у себя на родине. Но я верю: мы обязательно встретимся.
— Непременно, — подтвердил Сухбат. — Мы с Россией нынче в большой дружбе.
— У нас и здесь есть русские шоферы. Они нам помогают, учат нас.
— Отлично! А ты мне поможешь, Дугар? Я твердо решил стать шофером. Сейчас на военной службе затишье — не те времена, когда кругом были враги. Мне кажется, от меня будет больше проку, если я стану шофером. Похлопочу через знакомых, меня и отпустят.
— Отчего не помочь, — согласился Дугар. — Только машину надо любить, тогда она будет тебя слушаться.
— Я буду стараться. Или, может, тебе не по душе, что я перейду в гараж? Скажи, пока не поздно.
— Отчего же, Сухбат! Что может быть плохого, если старые знакомые работают бок о бок?
В этот день Дугар несколько раз кряду ездил во дворец Богдо — отвозил военных на какие-то совещания. В один из этих рейсов он взял с собою Сухбата. Тому езда на машине не очень нравилась, но, мастер скрывать свои чувства, он только расхваливал и машину и водителя.
Настроение у Дугара было прекрасное: накануне ему удалось мельком увидеться с Насанху, и они условились встретиться на другой день — вместе посмотреть спектакль, который поставили ревсомольцы ячейки, где состояла Насанху. Сама она была в ячейке недавно и потому в пьесе не участвовала.
У входа в русский клуб, или, как его называли еще, Народный дом, на площади Великой Свободы было людно: первый спектакль ревсомольцев привлек самое горячее внимание молодежи. Дугар явился раньше назначенного срока и ждал, поглядывая на нарядно одетых юношей и девушек, которые стояли или прогуливались у дверей. Но вот показалась Насанху; рядом с нею шел Сухбат, так и сиявший радостью. Он тут же сообщил Дугару, что перевод в гараж — дело решенное и что через три дня, не позже, он приступит к новой службе. В сердце Дугара вновь шевельнулась ненависть к этой сияющей, самодовольной физиономии. Кто из них встал другому поперек дороги? Ему хотелось повернуться и уйти, уйти совсем, чтобы никогда больше не видеть Сухбата! Но это было невозможно: рядом с соперником стояла девушка, любовь к которой заставляла забыть не только о ненависти к Сухбату, но и вообще обо всем на свете. Насанху смотрела на Дугара каким-то настороженно-выжидающим взглядом. Дугар криво улыбнулся и выдавил:
— Быстро же ты, Сухбат, устроил свои дела…
Двери клуба отворились, и зрители хлынули внутрь. Зал мигом наполнился до отказа. Повсюду ярко горели свечи. Это напомнило Дугару его детство: однажды его земляки в праздничную ночь снесли в юрту его отца все лампады, какие имелись в аиле, и засветили все сразу. То-то было светло… Он вспомнил родные края и затосковал. Насанху молча сидела между ним и Сухбатом. Дугар поглядывал на нее и все жалел, что пришел на свидание: знай он заранее, что она возьмет в провожатые Сухбата, ни за что бы не пришел! Наверное, родители решили уж бесповоротно, что Насанху выходит за Сухбата. Чтобы хоть что-нибудь сказать, он спросил у Насанху:
— Как называется пьеса? Я что-то забыл.
— «Преступление амбаня{57} Сандо», — отозвалась она шепотом: занавес уже поднялся.
Дугар почти не видел того, что происходило на сцене, — не мог следить за действием. Вдруг Насанху уронила платок. Наклонившись, чтобы его поднять, она как бы невзначай оперлась о колено Дугара; он накрыл ее руку своей горячей ладонью; она ответила крепким пожатием. Дугар мгновенно воспрянул духом: не иначе как Сухбат сам увязался за нею, ведь не зря она как-то назвала его «чесоткой».
Публика расходилась, шумно обсуждая спектакль. Уже стемнело, по площади со свистом гулял холодный ветер. У своих ворот Насанху остановилась.
— А теперь возвращайтесь оба домой, — сказала девушка и исчезла.
Сухбат взялся было за ручку, но калитка была уже на запоре.
— Вечно эта девчонка ломается! — сердито буркнул он. — Ну да ладно, вот скоро мы поженимся, тогда уж не станет захлопывать калитку у меня перед носом. Вероятно, Дугар, тебя застыдилась.
Дугар промолчал: он был благодарен Насанху.
Дэгэху вызвал к себе Сухбата, спросил:
— Ну, как идет учение?
— Стараюсь, но пока без особых успехов, — откровенно признался Сухбат. — Водить машину — дело не простое, ничего не скажешь.
Дэгэху усмехнулся.
— Да, работа грязная, тяжелая, особенно для тех, кто привык щеголять в шелках, вроде нас, например. Но люди, умеющие управлять машиной, очень нам нужны. Так что вы уж постарайтесь, Сухбат, не подведите. Кстати, Дугар учит вас хорошо?
— Вроде бы хорошо. Рассказывает все, что сам знает.
— Вы, кажется, старые знакомые?
— Да, вместе участвовали в Западном походе.
— Так вы, верно, друзья?
— Были когда-то друзьями.
— А теперь что же?
— Мне от вас таиться нечего: он надумал отнять у меня девушку, которая давно за меня просватана.
— Что значит «просватана», Сухбат? Ведь это обычай старого времени.
— Но сватал-то ее не я, а мой отец.
— Ладно, оставим пока девушку. Скажите-ка лучше, Сухбат, что он за человек, этот Дугар?
Вопрос немного удивил Сухбата. Пожав плечами, он заметил осторожно, что Дугара привел в армию случай, что прежде его никто не знал. Стараясь угадать, как относится к этим сообщениям Дэгэху, Сухбат, рассказывая, не спускал с него глаз. Но лицо Дэгэху ничего не выражало — было по-прежнему спокойно и невозмутимо.
Сухбат и Дэгэху знали друг друга давно. Но теперь Дэгэху стал начальником Сухбата, и тот не решился спросить, почему Дэгэху вдруг так заинтересовался Дугаром.
— Хорошо, идите, Сухбат. Но прошу вас — присматривайтесь к Дугару. В наше время нестойких людей слишком много. «Это Дугар-то нестойкий?» — подумал Сухбат, но ничего не возразил начальнику.
Ночью выпал первый снег. Проснувшись перед рассветом, Дугар долго, пока не озяб, смотрел, как кружатся за окном белые хлопья. Товарищи крепко спали. Еду они готовили по очереди, с утра наступала очередь Дугара. Осторожно, чтобы не разбудить спящих, он вышел во двор, принес дров, развел огонь. Забулькала вода в чайнике. Завтрак был уже готов, когда вошел Сухбат.
— Вот и зима настала, — сказал он, отряхивая с гутулов снег.
Сухбат осмотрелся: комната имела неуютный, холостяцкий вид, вовсю дымила старенькая железная печурка.
После завтрака Дугар пошел к машинам; Сухбат не отставал от него ни на шаг. Он вообще ходил теперь за Дугаром по пятам, приглядываясь к каждому его движению. Дугару это нравилось; одно только раздражало его — уж очень боялся Сухбат испачкаться во время работы.
Вместе со своим учеником Дугар проверял систему зажигания, когда к ним подошел Дэгэху. Он велел Дугару получить большой груз подков и доставить в русские казармы. Дугар тотчас же выехал вместе с Сухбатом. Машина шла по свежему снегу, оставляя четкие отпечатки шин. На углу, где всегда сбивались в кучу повозки, заложенные лошадьми и яками, машина вдруг стала. Как ни бился Дугар, а стронуть ее с места не мог. Он тщательно осмотрел мотор, проверил свечи — все, казалось, было в полном порядке; снова включил зажигание — машина даже не дрогнула. Что делать? Дугар обошел кабину. Сухбату было неловко, он даже и не подумал выйти.
— Послушай, Сухбат, сходил бы ты в гараж — пусть придет инструктор, товарищ Кононов. Похоже, что без него нам не справиться.
Сухбат охотно согласился. Он тут же нанял извозчика и уехал. Тем временем на перекрестке стали собираться возы и коляски.
— Эй, с дороги! — кричали горластые извозчики.
Дугар попытался сдвинуть машину в сторону, но куда там! Как ни силен он был, разве сдвинешь грузовик в одиночку? На Дугара посыпались насмешки. Не говоря ни слова, Дугар нажал на гудок. Лошади испуганно заржали, поднялись на дыбы. Извозчики с проклятиями повернули назад — в объезд. Сухбат все не возвращался. Дугар полез под машину. Прохожие вслух обменивались замечаниями насчет человека, лежавшего навзничь в снегу, смешанном с землею.
— Глядите-ка, была машина, а стала затычка для улицы! — насмешливо произнес кто-то совсем рядом.
— Ногу, бедняга, вывихнула, — отозвался другой голос.
Дугар вылез из-под грузовика. Напротив стояли два паренька, улыбаясь во весь рот. Дугар сердито бросил:
— Что это вы, приятели, казенную машину на смех поднимаете? Может, у вас вывих в мозгах?
— А вот и хозяин! Да какой сердитый! А вы посмотрите на его лицо, на руки! Уж не из преисподней ли ты явился, дорогой товарищ?
Дугар промолчал: он не любил уличных перебранок, а вокруг них уже начал собираться народ, явно сочувствовавший насмешникам.
— А ну, идите отсюда! — сердито крикнул Дугар и решительно шагнул вперед. Сообразив, что с шофером шутки плохи, насмешники предпочли удалиться восвояси.
— То-то же! — сказал им вслед Дугар.
Он поглядел на солнце: неужто уж малый полдень — десять часов? С соседней улицы донесся гул автомобиля. Дугар обрадовался: пришла помощь.
Первым из машины выскочил Кононов — человек лет сорока, высокий, с рыжеватыми усами. За ним вышел Дэгэху, который сразу же напустился на Дугара: как он мог выехать в рейс, не проверив как следует автомобиль? Кононов без лишних слов принялся осматривать машину. Осмотр длился долго. Наконец инструктор поднял голову:
— Бензопровод пробило.
— Как же ты недосмотрел, Дугар?
— Обождите, дарга, — перебил его Кононов, — это со всяким может случиться. Да и беда невелика.
С этими словами он вернулся к своей машине, взял запасной бензопровод и установил его.
— А теперь за дело! Товарищ Дугар, выполняйте задание.
Дугар посмотрел на Кононова с благодарностью, а тот легонько потрепал его по плечу: ничего, в другой раз будешь знать, где искать поломку.
Дни шли за днями, месяц за месяцем, а Дугар все мучился неизвестностью. Иногда ему казалось, что Насанху и в самом деле его любит, но чаще он в этом сомневался. Теперь она иногда приходила в гараж, но к кому — к Дугару или к Сухбату? Родители девушки всегда встречали Дугара приветливо, но, отправляясь к ним, он неизменно задавал себе один и тот же вопрос: а что, если там Сухбат? Сурэн все чаще просил Дугара перевезти какие-нибудь товары; Сухбат, как правило, участвовал в этих поездках. Дугар знал, что нарушает правила службы, но отказаться уже не мог — втянулся, плыл по течению. Иногда он говорил себе: если Насанху не станет его женой, то и жить на свете дольше не стоит. Словом сказать, настоящий пожар пылал в его груди, и потушить огонь не было сил.
А Насанху жила как во сне. То она верила отцу, который ей обещал, что осенью они с Дугаром поженятся, то — гораздо чаще — видела, что отец просто-напросто пользуется услугами Дугара, и ничего более. Это возмущало ее. Но неужели Дугар настолько слеп, что ничего не замечает?! И досада на парня охватывала ее сильнее, чем возмущение отцом.
Как-то вечером Дугар зашел в юрту к Сурэну. Насанху не было: мать сказала, что она на занятиях какого-то кружка в ячейке. Немного посидев для приличия, Дугар побрел к тому дому, где собирались ревсомольцы. В окнах светились огни, но Дугар не вошел, а решил дождаться Насанху на улице. Было очень холодно — стоял январь. Сколько можно пробыть на морозе в старой, выношенной одежде? Но Дугар не чувствовал холода. Наконец двери отворились. Вот и Насанху. Но она не одна, ее провожают несколько парней. Дугар не посмел подойти, а двинулся следом, стараясь шагать помедленнее. У ворот парни попрощались и ушли. Насанху уже скрылась было за калиткой, когда Дугар тихонько ее окликнул.
— Ах, это ты, Дугар? А я испугалась. Не зайдешь ли к нам?
— Я уже заходил. Может, пройдемся, немного?
Они медленно побрели вдоль улицы.
— Как дела, Дугар?
— Помаленьку.
— Значит, хорошо? — улыбнулась она.
— Насанху, любимая, если бы ты знала, как мне худо без тебя — места себе не нахожу! Ты бы хоть сказала, чего мне ждать, хоть бы словечком намекнула! — Она молчала. — Ты же знаешь, как я тебя люблю!
— Холодно, Дугар. Проводи меня, я пойду домой.
У калитки она взглянула вопросительно:
— Ну, так я пойду?
— Ступай, замерзнешь!
Он стиснул обеими руками ее ладошку: потом обнял Насанху, прижался лбом к холодной щеке.
— Перестань, Дугар, еще отец увидит! Будет мне тогда! Да и поздно уже, возвращайся домой.
Он с сожалением выпустил ее, ссутулился, побрел прочь, а когда оглянулся — Насанху по-прежнему стояла у ворот, глядя ему вслед. Может быть, она хочет что-то ему сказать? Он сделал было шаг назад, но в тот же миг девушка исчезла за калиткой.
Дома Дугара ждали дурные вести. Едва он переступил порог, как товарищи заговорили наперебой:
— Куда ты пропал? Тебя здесь дожидался какой-то человек. Долго сидел.
— Он просил передать, что твой отец тяжело болен и хочет видеть тебя.
Дугару стало стыдно: за собственными заботами он забыл об отце.
— Он придет еще, тот человек?
— Скорее всего нет.
На другое утро Дугар попросил у Дэгэху отпуск на десять дней и поспешно выехал к отцу.
Один из дней первого весеннего месяца 1923 года; позднее утро. Дверь в комнату, где живет Дугар с двумя товарищами, со скрипом отворяется, и в клубах морозного пара входит Сухбат: он приглашен отпраздновать Цаган-сар — Новый год по лунному календарю. На столе привезенное Дугаром масло, всевозможные сладости — конфеты, чернослив в сладком сиропе. Едят горячие, прямо с огня, бозы, распивают единственную бутылку водки.
На Сухбате новенький дэл из коричневого блестящего шелка, подбитый белоснежной мерлушкой. Шапку с соболиным верхом он положил подальше от стола. Гутулы у Сухбата из мягкой черной кожи, на толстой подошве, расшиты зеленым узором; в голенища заправлены атласные брюки. Сухбат то и дело попыхивает трубочкой, угощает сотрапезников хорошим табаком и беспрерывно разглагольствует.
— Вот ведь как бывало раньше, до революции? С утра все шли на поклон к ламе. А теперь идем в гости, поздравляем друзей.
— Кушайте, пожалуйста, уважаемый Сухбат, — потчуют хозяева гостя и все подкладывают ему пельменей, подливают свежего чаю.
— Вы тоже идете в гости? — спрашивает Сухбат. — Ну конечно, кто же в праздничное утро засиживается дома? Выйдем вместе.
На улице Сухбат объявил товарищам Дугара:
— Мы с Дугаром должны зайти к знакомым. Прежде всего нам нужно поздравить Сурэна, верно я говорю, дорогой Дугар?
Новогоднее утро выдалось солнечное, даже ветер дует не так резко, как обычно в это время года. Снег смерзся плотною коркой, ноги скользят по нему, как по льду. В наемных экипажах катят зажиточные горожане, одетые тепло и богато. Им-то уж не грозит опасность вывихнуть ногу! А простой народ, тоже принарядившийся ради праздника, идет пешком. Почти у каждого в руках — белый узелок с гостинцами для родственников и друзей. Да, праздник! Но на душе у Дугара совсем скверно. Хоть и мчался он к отцу на перекладных, меняя лошадей на каждой уртонной станции, без малейшей задержки, а Ульдзия в живых уже не застал. Старик занемог примерно с месяц назад. Позвали ламу-костоправа, тот прочитал молитву, но больному не полегчало, и он умер, не дождавшись сына. Трудно описать горе Дугара. В глубине его сознания отец всегда оставался надежным прибежищем и защитой от любого зла, которое могло подстеречь Дугара. И вот отца больше нет! Но как ни велика была скорбь Дугара, жизнь продолжалась. Он поехал в монастырь, заказал поминальную службу; потом продал — а в основном раздал — нехитрое имущество: старую юрту, несколько голов скота… С собою увез только отцовскую кремневку, чашку, из которой всю жизнь пил отец, да несколько ножей…
Взглянув на мрачное лицо Дугара, Сухбат сказал:
— Возьми себя в руки! Что толку горевать? Надо жить так, чтобы отец, будь он жив, мог гордиться тобою.
«Умеет же он найти нужные слова в трудную минуту», — подумал Дугар, но легче ему не стало: конечно, Сухбат прав, но отца-то все равно нет.
Они свернули на знакомую улицу. Над каждыми воротами трепетал на ветру праздничный белый флажок. Они хотели постучать, но коричневые ворота, обычно крепко запертые изнутри, оказались открыты. Во дворе у коновязи стояли три лошади под красивыми седлами. Первым в юрту вошел Сухбат, за ним — Дугар. Пахло пельменями, свежими сливками, дымом курительных свечей; в юрте было много людей.
— Входите, милости прошу! — приветствовал Сурэн вновь пришедших.
Дугар сразу отыскал глазами Насанху. Наряженная в лучший свой дэл, она показалась ему красивее всегдашнего. Дэл был из синего в матовых кругах атласа, у шеи схвачен жемчужной застежкою. Волосы девушки, разделенные на три пряди, были зачесаны кверху и заколоты пряжкой из слоновой кости. На пальцах у Насанху поблескивали дорогие кольца. Разве такую девушку отдадут Дугару в жены? Внезапно ему стало стыдно своего старого, изношенного дэла; он сидел молча, стараясь не привлекать к себе внимания.
Перед бурханами стояли серебряные чаши с приношениями, горели толстые свечи. Против самого большого изображения красовалось блюдо с вареной бараньей лопаткой, в которую было воткнуто несколько тибетских курительных свечей. Дугар перевел взгляд на праздничный стол. Чего там только не было! Мясные кушанья самого разнообразного приготовления, всевозможные печенья, маринованные овощи на тарелках, еле втиснувшихся между большими и малыми блюдами. Огромный фарфоровый кувшин с айраком поместился невдалеке от печки. Водку подали прямо в бутылках, а вокруг бутылок — стайки фарфоровых чашечек. Но ел Дугар без охоты. Он пригубил фруктового вина, поднесенного Сурэном. Оно оказалось удивительно приятным на вкус — сладкое и чуть терпкое. В общем гуле Дугар различал почему-то лишь голос Сурэна. А тот разглагольствовал:
— Сейчас все стали равны, и богатые и бедные. Каждый волен выбрать занятие себе по душе. На то и свобода! Взять, к примеру, хотя бы меня. Простой торговец — а стараюсь, чтобы товару в лавке было вдоволь, чтобы покупатели были довольны. Недавно и в народный кооператив меня приняли. И мне хорошо, и кооперативу от меня немалая выгода.
Дверь распахнулась — прибыли новые гости. Дугар решил уйти — и без него в юрте повернуться негде. Он взглянул на Сухбата, но тот, судя по всему, расположился надолго.
Дугар поднялся и вышел. Никто его не остановил.
Он дошел уже до ворот, когда услышал позади себя голос Насанху:
— Дугар! Куда же ты? Я думала, мы проведем этот день вместе. Останься, наши сейчас уедут в гости.
— Не до веселья мне, Насанху. Лучше побыть сегодня одному.
— Куда же ты пойдешь?
— К себе, куда же еще?
— Дорогой мой Дугар, если бы ты знал, как я тебе сочувствую! Не падай духом, пожалуйста…
Не часто доводилось Дугару слышать такие слова от Насанху. На сердце у него потеплело.
— Приходи же, Дугар! — Она провела рукой по его щеке и, застыдившись внезапного порыва, стремительно убежала обратно.
Ах, Насанху, Насанху! Нескольких твоих слов оказалось достаточно, чтобы Дугар на миг почувствовал себя счастливым. Напротив, Насанху, сидя среди гостей, испытывала чувство безмерного одиночества. Почему ей недостает смелости пойти за Дугаром? Не потому ли, что отец грозится выгнать ее из дому? «Пойдешь с протянутой рукой, дочка!» — предупреждал он ее не раз. Отец твердо обещал отдать ее за Сухбата — иначе почему он так спокоен, этот Сухбат, почему так уверен, что Насанху все равно будет принадлежать ему? Ох, как она ненавидит это рябое лицо, масляные глазки, эту манеру говорить с такою внушительностью, точно он все знает лучше всех. Нет, не хочет она выходить за Сухбата! Только никто ее не понимает. Даже товарищи по ячейке. Да и вообще многие там считают ее богачкой, чужой. Что же делать?
В дверях своей комнаты Дугар увидел Дэгэху. Рядом с ним стоял незнакомый военный.
— Хорошо, что ты вернулся, Дугар! Срочное задание: выводи машину, повезешь этого человека.
Дугар бросился к гаражу.
— Куда поедем?
— Сперва к Восточному монастырю.
У каких-то ворот позади Желтого дворца богдо-гэгэна военный велел остановиться. Вернулся он почти тотчас же, сказал с огорчением:
— Никого нет!
Поехали в Гандан, но там никого не застали.
— Даже не знаю, куда теперь: праздник, все разбрелись кто куда. Поедем, пожалуй, к Зеленому дворцу. Только поскорее. Понимаешь, Сухэ-Батору очень плохо, я ищу лекаря. Решили обратиться к ламам — родственники требуют.
Услыхав эту новость, Дугар чуть было руль из рук не выпустил.
— Что такое случилось с жанжином{58}?
— Ох, парень, никто этого не знает! Да ты езжай, езжай, не до разговоров сейчас.
От монастыря Гандан вниз Дугар ведет машину медленно, осторожно, — на склоне очень скользко, — но, едва спустившись, дает полный газ. Только и успевают шарахаться в строну коляски и пешеходы. «Сейчас милицию позовем!» — кричат вслед машине. Какой-то лама вел коня в поводу, конь испугался, вырвался, и тогда лама бросился чуть ли не под самые колеса.
Пришлось резко затормозить.
— Дайте дорогу, — просит Дугар.
Лама замечает на спутнике Дугара шинель.
— А, раз вы военные, — кричит он, — так думаете, вам и людей давить позволено? Сперва коня мне поймайте, потом уйду с дороги.
Дугар не знает, что делать. Военный приходит ему на выручку.
— Некогда нам ловить вашу лошадь — сами поймаете. Пропустите машину — у нас неотложное государственное дело.
— Не пропущу! — истошно вопит лама.
Военный сердито выхватывает револьвер и размахивает перед носом у толпы, которая уже угрожающе шумит вокруг них. Толпа — врассыпную.
— А ты, водитель, поосторожнее. Смотри все-таки, куда едешь, — выговаривает военный Дугару.
Чтобы сократить путь, Дугар возле Красного моста съезжает на лед; вот и Зеленый дворец. Военный отлучается надолго. Наконец он выходит, ведя за собою ламу. Оба садятся в машину. Военный показывает Дугару дорогу; вскоре они приближаются к небольшому русскому домику, у дверей стоит вооруженный часовой.
Военный велит Дугару возвращаться в гараж и вместе с ламою проходит в дом.
Мутное и пасмурное, непохожее на вчерашнее, вставало над Ургой утро. Было сумрачно, как вечером, синее небо застлали облака. В гараже кипела работа, шоферы прогревали и чинили моторы. Внезапно во двор вбежал Дэгэху.
— Товарищи! — крикнул он срывающимся голосом и бросился на землю, кладя поклон, точно в храме; его окружили шоферы; наконец Дэгэху поднял голову. — Осиротели мы, товарищи. Великий жанжин Сухэ-Батор скончался!
Инструктор Кононов стащил с головы меховую шапку, монголы последовали его примеру. Дэгэху поднялся с земли; лицо его было искажено болью.
— Лучше бы смерть взяла меня, — выговорил он с трудом. — Поклянемся же, товарищи, что достойно продолжим дело Сухэ-Батора!
— Клянемся!
— Сейчас, в эту пору испытания, мы должны особенно тесно и надежно соединиться вокруг Народной партии и нашего правительства.
Дэгэху ушел, но люди долго не могли вернуться к работе; наконец инструктор Кононов сказал:
— Наша потеря безмерно велика. Но тем лучше должны мы работать теперь, чтобы никакой враг нас не сломил. Дугар, ты ведь член Народной партии, в ее рядах сражался за новую Монголию. Значит, ты продолжаешь дело Сухэ-Батора. Сухэ-Батор умер, но созданная им партия осталась, осталась народная власть. И мы, советские люди, мы — с вами.
Дугар слушал Кононова и только кивал головой. А слезы так и бежали у него из глаз.
Когда-то, при царизме, Кононов за революционную пропаганду был сослан в Сибирь. Ему удалось бежать в Монголию. Почти десять лет прожил он среди монголов. Он свободно объясняется по-монгольски, обучает монголов шоферскому делу. Его так и называют — «багша», что значит «учитель».
Три дня спустя хоронили Сухэ-Батора. Вся столица погрузилась в траур. На похороны вышел весь ургинский гарнизон. Дугар, Сухбат и Дэгэху по праву заслуженных бойцов шли в первых рядах. У всех троих было немало товарищей среди цириков, но вместо приветствия они обменивались лишь горестными взглядами. Бывалые воины, которых не страшила никакая опасность, плакали, как дети. Торжественно и скорбно играл оркестр. На площади цирики и красноармейцы вытянулись в две бесконечные шеренги. Восемь человек на красном шелковом полотнище пронесли между шеренгами гроб и поставили на орудийный лафет, запряженный восьмеркой лошадей. Возле катафалка стали в почетном карауле члены Центрального Комитета партии, члены правительства, представители советского посольства. Военный перед гробом держал на вытянутых руках ордена и медали Сухэ-Батора, приколотые к бархатной подушечке. Другой военный, за катафалком, держал в поводу верного буланого коня главкома. Под траурные звуки оркестра процессия тронулась, направляясь в восточную часть города. Не запомнит столица Монголии другого столь же величественного шествия!
У подножия горы, в месте, носившем название Нарын-эх, что значит «Солнечный источник», гроб бережно сняли с лафета и поставили на деревянный постамент. Вперед выступил народный герой Монголии Хатан-Батор Максаржав, и над склоненными головами поплыл его низкий голос:
— Правительство Народной Монголии выражает безграничную скорбь по случаю ухода из жизни великого защитника народа, жанжина Сухэ-Батора… — Голос прервался, и Хатан-Батор некоторое время молчал, пока не овладел собой. — Мы пойдем твоим путем, товарищ Сухэ-Батор…
Четко звенели в морозном воздухе слова торжественной клятвы. В эту минуту народ Монголии присягал на верность революции, на верность делу, за которое боролся неустрашимый главком Сухэ-Батор. Потом со словами прощания выступали близкие друзья Сухэ-Батора. Мороз все крепчал, но люди словно не чувствовали холода, и слезы на щеках замерзали, превращаясь в льдинки. Гроб опустили в могилу, трижды прогремели орудийные залпы, еще громче, еще надрывнее зарыдал оркестр.
Расходились молча.
— Пойдем и мы? — спросил Сухбат и потянул Дугара за рукав.
Но Дугар все не мог оторвать взгляда от земляной насыпи, скрывавшей под собою вождя. Сухбат молча подивился: что за странный парень — все принимает слишком близко к сердцу.