Теплое мартовское утро 1922 года. Над городом повисла синеватая прозрачная дымка. Ночью Дугар почти не спал; поднявшись, едва прикоснулся к еде и сразу же, чуть не бегом, направился к Военному министерству. Но, кроме охраны, там не было никого: Дугар явился слишком рано. Он присел на крыльцо, сгорая от нетерпения: еще бы, ведь он едет в родные края, и не на побывку, а с важным делом, и не один, а с целым посольством. Посольство должно было известить Джалханзу-гэгэна о его новой роли в народном государстве. Включить Дугара в состав делегации посоветовал сам Чойбалсан: не забыл легендарный командир, что Дугар родом из тех краев.

Город постепенно просыпался. Появились разносчики воды, выехали первые извозчики, зашагали со двора во двор пильщики дров. В юртах поднимали тоно, разводили огонь. Дугар озяб и вошел в закусочную. Он заказал чаю и какое-то холодное блюдо. В окно было видно, как в министерство по двое, по трое съезжаются служащие. Некоторые забегали в закусочную, наскоро пили чай и шли к воротам. На многих были надеты чиновничьи шапки с шариком и павлиньим пером. Приехали верхом русские военные. Дугар заторопился. Приблизившись к воротам, он увидел троих всадников: они только что спешились. Лицо одного из них показалось Дугару знакомым, он пригляделся и узнал Чойбалсана. Дугар торопливо одернул платье, вытянулся. Чойбалсан тоже его узнал.

— Здравствуйте! К отъезду готовы? Следуйте за мной!

Чойбалсан вошел в большую юрту, где его приветствовали семь или восемь командиров, монголы и русские. В северной, почетной части юрты сидел человек в шапочке с пером и шариком.

— Вот ваш спутник и провожатый, — обратился к нему Чойбалсан. — Его зовут Дугар, он курсант Военного училища младших командиров.

Чиновник приветливо кивнул Дугару.

— Значит, вы выезжаете, — продолжал Чойбалсан. — Инструкцию от товарища Сухэ-Батора получили?

— Так точно.

Во время этого разговора Дугар присматривался к чиновнику. Ему было за сорок, лицо недоброе, хотя и расплывается поминутно в улыбке. Видать, с подчиненными он невыносимо строг, а с начальством подобострастно ласков. Наконец Чойбалсан попрощался с отъезжающими; кроме Дугара и чиновника, их было еще двое — русские солдаты-шоферы. У коновязи их уже ожидал проводник, служащий уртонной станции. Кони стояли под седлом. Ехали медленно; русские держались в седле неуверенно, их приходилось дожидаться. Они разговаривали между собой, а Дугара чиновник не удостаивал ни единым словом. Поднявшись на Желтый холм, оглянулись на Ургу: столица призрачно мерцала в синеватом тумане. Яснее всего был виден монастырь Жанрайсига — словно дерево с неопавшей листвою на фоне облетевшего леса.

Двинулись дальше. Чиновник по-прежнему хранил невозмутимое молчание, не выпускал изо рта трубки, которую то и дело набивал китайским зеленым табаком. Дугар попытался завязать беседу с русскими:

— Ваши — хорошо, — сказал он.

Русские обрадовались, решили, что Дугар знает их язык, в ответ заговорили быстро. Дугар почти ничего не понял. Тщетно напрягал он память, вспоминал уроки Егора, — слишком многое позабылось.

К малому полдню доехали до первой уртонной станции, пили чай, потом снова тронулись в путь.

* * *

В монастырь Джалханзы-гэгэна посланцы из Урги прибыли на пятые сутки.

Целый долгий год не был здесь Дугар! Даже слезы на глазах выступили! Он уверенно повернул коня к воротам монастыря. Ламы с любопытством поглядывали на всадников, и Дугар напустил на себя важный вид. Знакомые колокольцы у входа зазвенели тоненько, пронзительно. На их звон вышел старый домоправитель. Пока они с чиновником обменивались церемонными поклонами, Дугар во все глаза смотрел в тот угол двора, где стояли машины.

— Да неужто это наш Дугар? — удивленно воскликнул лама.

Дугар почтительно приветствовал его. Но чиновник отстранил Дугара и объявил:

— Мы приехали сюда по распоряжению нашего народного правительства. — Говоря это, он не забывал о поклоне — руки опущены вниз, а тело склонилось ровно настолько, чтобы повис в воздухе нож у пояса.

Дугар подумал, что много, должно быть, пришлось ему кланяться сильным мира сего в прежние времена. Наконец чиновник прижал к груди сложенные вместе ладони:

— Мы прибыли с почтительным докладом к высокочтимому гэгэну.

Все вошли во двор. Чиновник отряхнул пыль с одежды, поправил островерхую шапку. Покосился на Дугара, сердито бросил ему:

— Винтовку оставь на дворе.

Дугар прислонил винтовку к Егоровой машине и последовал за чиновником. Но перед тем успел провести рукою по машине — она была покрыта толстым слоем пыли и грязи. Дугар грустно вздохнул. Из юрты гэгэна появился домоправитель, с поклоном пригласил войти:

— Добро пожаловать, почтенные посланцы!

Он повел всех прибывших за собою. Едва переступили порог, как колени у чиновника сами собой подогнулись, словно и не колени у него были, а дверные петли. Держа шапку в правой руке, он пополз к гэгэну. Получив благословение, ползком попятился и опустился на подстилку для сидения — олбок. Дугар тоже сдернул с головы шапку и получил свою долю божественного благословения. Только русские стояли в дверях, не зная, что делать. Гэгэн внимательно взглянул на Дугара своими неподвижными, но ясными и блестящими глазами, и что-то дрогнуло в его лице.

— Это ты, Дугар? Ну, посмотри же на меня, паренек. — У Дугара душа ушла в пятки. Но на губах гэгэна играла улыбка. — Значит, вернулся, Дугар. Мы слышали, что ты стал цириком. Как видно, вышел из тебя настоящий мужчина.

Страх Дугара рассеялся, он с поклоном отошел в сторону и сел подле чиновника. Гэгэн обратился к русским:

— Прошу садиться.

Они словно бы поняли, уселись впереди чиновника и Дугара. Со двора вошел молоденький послушник, подал чай и закуски.

Степенно напившись чаю, чиновник извлек из-за пазухи грамоту правительства и вместе с хадаком почтительно вручил гэгэну. Гэгэн читал долго, внимательно просмотрел подписи, потом поднял голову:

— Вот теперь пора и мне возвращаться в столицу. Настали мирные времена. Вспомнили обо мне, старике, решили привлечь к государственным делам. Что же, мы готовы. Будем по-прежнему служить Монголии.

В невозмутимом голосе гэгэна слышались радостные нотки.

Чиновник сказал, кивнув на русских:

— Эти двое повезут вас на машине. На одной из тех, что стоят у вас во дворе.

Гэгэн кивнул головой в знак согласия, помолчал немного и обернулся к ламе:

— Двинемся в путь через три дня, а пока устрой наших гостей поудобнее.

Аудиенция кончилась. Лама и послушник, прижав к груди сложенные ладони, пригласили посланцев последовать за ними.

Домоправитель повел гостей к флигелю, где жил когда-то Егор.

— Уважаемый лама, вы не знаете, куда делся тот высокий офицер, что жил в одной комнате с Егором? И бурят-переводчик?

— После того, как ты… после того, как вы уехали, он привел сюда еще белых. Они пытались завести машины, но ничего не получилось: каких-то частей, говорили, недостает.

Дугар усмехнулся про себя. Он-то знал, почему не заводились машины, — недостающие части лежали в его вещевом мешке.

Во флигель принесли еду из джасовой юрты{50}. После обеда русские пошли осматривать машины; к ним присоединился и Дугар, не забыв прихватить с собою все, что дал ему когда-то Егор. Русские копались в моторе и сокрушенно качали головами. Тогда Дугар высыпал перед ними сокровище, которое берег так долго. Шоферы бросились обнимать Дугара, а он стоял смущенный, не зная, куда девать руки. Потом русские стали чинить моторы, а Дугар принес из джасовой юрты горячей воды и залил в радиатор. Русские удивились еще больше:

— Вы шофер?

— Да, да, — ответил Дугар по-русски.

Он взял ручку и принялся заводить мотор. Машина фыркнула, задрожала. Дугар сел за руль и нажал на педаль сцепления. Давно не испытывал он такой радости. С каким неистовым ликованием он повернул руль налево, потом направо, убеждаясь, что машина послушна каждому его движению, совсем как прошлой весной. На шум сбежались люди. Дугар несколько раз объехал двор и остановился.

— Когда ж это ты выучился водить машину? Ведь еще никто из монголов не садился за руль! — удивленно говорил старый домоправитель.

Подошел чиновник, с любопытством поглядел на Дугара, сказал восхищенно:

— А ты молодец, цирик Дугар. Вот уж не подозревал в тебе таких способностей.

Дугар поспешил воспользоваться счастливой случайностью:

— Уважаемый чиновник, моя юрта совсем близко от монастыря. Разрешите мне навестить старика отца.

— Ах, вот оно что! Хорошо, разрешаю. Сроку даю тебе два дня.

Не помня себя от радости, Дугар схватил винтовку и направился к воротам.

— До свиданья! — обернулся он к русским.

— Всего хорошего, — откликнулись те, не понимая, почему он так поспешно уходит.

Первым делом Дугар разыскал сопровождавших делегацию служителей уртонной станции, попросил уздечку, седло, сумку. У знакомых в поселке одолжил коня — и в путь.

Дорогою Дугар вспомнил, как они с Егором пробирались темной ночью по безлюдной степи, вздрагивая при каждом шорохе. Если бы судьба снова свела их вместе!.. От Даша Дугар знал, что отец жив и здоров, и потому испытывал одну лишь радость, не омраченную ни малейшей тревогою. Хорошо бы уговорить отца переехать в Ургу! Но едва ли он согласится. К тому же на жалованье Дугара вдвоем не прожить.

Конь бежал бодро, и вскоре показались заросли ивняка. Все здесь знакомо Дугару, все! Сколько раз видел он во сне эти зеленые кусты на речном берегу, этот отлогий пригорок, где приютилось несколько юрт! И вот сон, точно в сказке, оборачивается явью! Вдали уже маячат кусты остролистого ежевичника; один куст особенно высок и раскидист. Местные жители почитают его священным и разукрашивают разноцветными ленточками. Дугар придержал коня. Так и есть: висят на ветках и старые, выцветшие лоскутики, и новые, недавно привязанные, радуют глаз яркими красками. Дугар заторопился сильнее прежнего, подстегнул коня, и тот, обиженно прижав уши, понесся галопом. Вот и знакомая падь, по ее склонам пасется скот. А у подножия горы четыре юрты. «Вот та, маленькая, справа — наша», — думает Дугар и от нетерпения приподнимается в стременах. На лай псов выскакивает из маленькой юрты человек, прикладывает ко лбу руку козырьком и всматривается в приближающегося всадника. Узнает, как видно, отец сына, шагает, потом бежит ему навстречу. Еще быстрее летит конь, как птица, распластывает над землею сильное тело. И вот уже Дугар крепко прижимает отца к груди.

В первые минуты оба не произнесли ни единого слова, только неотрывно смотрели друг на друга, и слезы радости текли по щекам. Вышли араты из соседних юрт, обступили их. Старый Ульдзий приник головой к плечу сына, и Дугар вдруг заметил, что отец словно бы стал меньше ростом.

— Ну, вот ты и вернулся, — тихо промолвил старик. — С приездом, сыночек.

Дугар отвечал отцу, здоровался с земляками — и его не покидало ощущение какой-то призрачности всего происходившего. И, однако, это была явь! Кто-то разнуздывал его коня и ставил у коновязи. Кто-то приглашал его в гости. А Дугар все не мог тронуться с места. Долго бы он еще так простоял, если бы Ульдзий не сказал ему:

— Пойдем в юрту, сынок, чего это мы все стоим.

В старой юрте все было по-прежнему. Готовя угощение, Ульдзий то и дело поглядывал на сына. Только в прошлом году дошла до него весть, что Дугар жив. И старик ждал его дни и ночи, на любой шум выбегал из юрты и наконец дождался! А Дугар всматривался в лицо отца. Давно уже минуло ему шестьдесят, морщины бороздят лоб и щеки, но по-прежнему молодо блестят глаза. «Долго еще проживет мой отец», — радостно говорит себе Дугар… Пили чай. Пили долго, до горячего пота. Дугар рассказывал, как проводил до границы Егора, как после воевал с белыми, как был ранен и лежал в госпитале. Рассказывал и о нынешней своей жизни в Урге. В юрту набились соседи — все население маленького аила пришло послушать Дугара.

— Значит, ты воевал на стороне Народной партии? — спросил один старик.

— Конечно! Партия защищает таких людей, как мы с вами, почтенный. Прошли те времена, когда мы были рабами. Теперь у всех равные права. Любой бедняк может стать во главе хошунного управления.

Араты дивились рассказу Дугара, часто перебивали его вопросами. Кто-то робко осведомился:

— А это правда, что человек, вступивший в партию, должен убить отца и мать?

Не успел Дугар возразить, как кто-то еще добавил:

— Партийцы забыли религию своих предков и сжигают священные книги. Вот как!

— Красные стараются нас одурачить!

Дугар широко улыбнулся:

— Ну и темный же вы народ! Все, что вы говорите, — сплошной вздор! Наш гэгэн принял пост первого министра в новом правительстве. Разве бы он это сделал, если бы партийцы так поступали с родителями, с религией? Я сам приехал звать гэгэна в Ургу, и он сразу согласился. А когда узнал, что я стал цириком, при всех меня хвалил.

Но не так-то легко было в первом же споре переубедить аратов: слишком уж много глупостей вдолбили им в голову богачи и князья. Последовал новый вопрос, столь же нелепый:

— А что, наш гэгэн тоже вступил в партию?

И еще:

— А ты, Дугар, ходил на поклонение богдо-гэгэну?

— Насчет гэгэна не знаю. А на поклон к богдо не ходил, богдо почти не показывается на люди. Говорят, что и в государственные дела он не вмешивается — просто считается главою государства. А партия заключила с ним договор.

Незадолго до приезда Дугара Ульдзий ходил на охоту и подстрелил козу. Теперь он с удовольствием выбрал лучшие куски мяса и опустил в котел, где закипала вода. Будет чем угостить дорогого гостя: ведь Дугар больше всего любит мясо дикой козы.

— Сынок, ты вернешься в Ургу вместе с гэгэном?

— Да.

— И сколько еще будешь служить?

— Три года.

Мясо сварилось. Араты ели и похваливали, с наслаждением ел и Дугар. Потом он развязал вещевой мешок и хотел всех угостить печеньем, но оно все искрошилось в дороге. Ульдзий взял крошки, положил перед бурханом; гости тоже не побрезгали — хоть и крошево, а столичное лакомство. Бутылку водки, привезенную Дугаром, тоже разлили на всех. В подарок отцу Дугар привез хороший нож из русской стали, папиросы, зеленый табак, чесучу. Ульдзий радовался, как малое дитя, — тут же показал каждую вещь гостям, предлагал попробовать остроту лезвия, убедиться в добротности ткани. Подарки пошли по рукам, и каждый выражал свое восхищение.

Лишь поздно вечером отец с сыном остались наконец наедине.

— Только вы с Егором уехали, — рассказал Ульдзий, — приезжает домоправитель гэгэна, спрашивает про вас. А я говорю, что знать ничего не знаю. Потом от тебя сколько месяцев вестей не было. Я уж отчаялся совсем. А тут еще зачастили к нам белые разъезды. Пришлось податься в горы. Там и жили. А потом узнали, что армия Народной партии победила и по всей стране народная власть. Тут вскорости приехал из монастыря какой-то цирик и сказал, что ты жив.

«Может, это был Сухбат? — подумал Дугар. — Какой славный человек! Только почему мне ни словом об этом не обмолвился?»

А отец продолжал:

— А прошлой осенью в монастырском поселке остановилась военная часть. Так ее командир нарочно прислал ко мне цирика сообщить, что у тебя все в порядке. Тут я успокоился. Правда — ненадолго. Поползли слухи, будто всякий, кто поступает в партию или в ее армию, должен поклясться, что убьет своих родителей. Где тут правда, где ложь, разобрать трудно, особенно когда живешь в такой глуши.

— А ты не поехал бы со мною в столицу?

Ульдзий устало улыбнулся.

— Куда уж мне трогаться из родных мест? Да и тебе в городе не до отца. У тебя своя жизнь, сынок, — друзья, товарищи, учение. С меня довольно, если ты хоть изредка будешь меня навещать. Ты ведь уже взрослый мужчина, а место мужчины — в гуще жизни. Старайся только честно служить людям и родине, сынок.

* * *

Кривые, узкие улицы Урги всегда битком набиты народом; здесь и пешие, и конные, и коляски, и тяжелые возы с кладью. Жарко печет летнее солнышко.

Беды в этом нет, да только в зной сильнее зловоние от отбросов, которые выкидывают прямо на улицу. В тени низеньких глинобитных домишек сидят горожане, наблюдая, как на раскисшей после дождя дороге увязают в грязи ламы в долгополых халатах, скользят колеса, далеко разбрасывая черные брызги. Приподнимая края платьев, брезгливо обходят лужи модницы с высокими причудливыми прическами. Извозчики, сдвинув круглые шапочки на затылок, сердито покрикивают: «А ну, посторонись — задавлю!» При этом они привычно щелкают кнутами; рукояти кнутов обмотаны красной китайской тканью.

В одной из наемных колясок сидят две девушки. Как ни надрывается извозчик, а дороги ему никто не дает. Похоже, что люди его не слышат. Впереди затор — люди и коляски вперемешку. Вдруг вся эта масса шарахнулась влево, освобождая путь маленькому автомобилю. Конь испугался, вздыбился, громко и тревожно заржал. Автомобиль пронесся совсем рядом, обдав коляску грязью. Девушки громко вскрикнули. Машина затормозила, шофер оглянулся. Убедившись, что никто не пострадал, поехал дальше. За рулем — молодой парень. Он круто, насколько позволяла улица, повернул и остановился у широких коричневых ворот. Из соседних домов и юрт высыпали люди: машины в Урге были в ту пору большой редкостью. А чтобы за рулем сидел монгол, дело и вовсе неслыханное! Кто-то завистливо сказал:

— Везет нашему Сурэну, каким знакомым обзавелся: машину водит!

— А может, Сурэн купил эту машину?

Дугар вышел из машины, осмотрел ее, старательно обтер грязь.

— Да, этот Сурэн может купить все, что захочет, у него денежки несчитанные, — сказал еще кто-то.

Но Дугар не услышал: он был целиком поглощен предстоящей встречей с Насанху. Кончив вытирать машину, он решительно направился к воротам, которые были всегда на запоре, но постучался довольно робко, вся его решимость вдруг исчезла без следа. И не мудрено: он впервые пришел сюда один, без Сухбата.

После возвращения из монастыря Джалханзы-гэгэна чиновник доложил, какой прекрасный шофер этот Дугар, и из училища его перевели в только что созданный при военном министерстве гараж. В гараже стояло около десятка машин, отбитых у белых или подаренных богдо-гэгэну во время автономии. Теперь к ним присоединились те два автомобиля, что больше года простояли в монастыре. Почти все машины были неисправны. Русские водители вместе с монголами ремонтировали их. Дугар попросил, чтобы ему дали тот самый «додж», на котором он ездил с Егором.

С тех пор как Дугар начал работать в гараже, он не был в семье Сурэна еще ни разу. И с Сухбатом стал видеться гораздо реже. Правда, сегодня он мог бы заехать за приятелем, но не захотел: он заранее дорожил тем впечатлением, которое произведет, явившись на машине… Было время, когда он решил выбросить из головы чужую невесту. Долго он крепился, и вот в один прекрасный день с его чувства словно сняли путы: пусть Насанху никогда не будет его женой, но видеть ее лицо, слышать нежный, чуть насмешливый голос — отказать себе в этом счастье Дугар не мог.

За воротами послышались шаги. Калитка отворилась, звякнул колокольчик. Но уже по звуку шагов Дугар догадался: это не Насанху. И правда, из-за калитки выглянул Сурэн.

— А, это ты, Дугар!

Увидев машину, Сурэн выскочил за ворота, несколько раз обошел вокруг.

— Неужели ты сам ее водишь, сынок?

Довольный, Дугар только головой кивнул.

— Когда только ты успел выучиться? Молодец! У нас в Урге на машинах ездят только русские, редко китайцы, а монголы — никогда. Ты — первый! Эта машина, конечно, твоя?

— Нет, Сурэн-гуай, не моя. Я теперь служу в военном гараже. У нас несколько таких машин.

— Да-а! Сильный зверь эта машина!.. Но какой от нее шум! У тебя голова не болит?

— Я уж привык, не замечаю.

— И едет быстро, быстрее любого коня. Глазом моргнуть не успеешь — а ее уже и след простыл. И груза, наверно, много увезти может.

— Сколько поместится, все увезет, — похвалил машину Дугар.

— Сынок, а есть у тебя сколько-нибудь свободного времени?

— Конечно! Инструктор мне сказал — езди, Дугар, как можно больше, набирайся опыта. Я и разъезжаю, где мне вздумается.

— Вот и хорошо. Но чего мы тут стоим! Входи!

Дугар только этого и ждал. Не дожидаясь вторичного приглашения, он шагнул в калитку. Жена Сурэна, как всегда, лежала. С трудом верилось, что эта цветущая, полная женщина так тяжело больна. Тут же появился повар-китаец и принес еду. Аппетитно запахло чесноком и луком. За едой Сурэн с воодушевлением рассказывал жене о чудо-машине, на которой приехал Дугар. Обычно печальное лицо женщины оживилось.

— Дугар — молодец! — с чувством сказала она. — Я всегда это говорю.

Дугар посмотрел на нее с благодарностью.

И тут Сурэн попросил Дугара:

— Сынок, не поможешь ли мне кое-что привезти из монастыря Гандан?

Дугар охотно согласился: может, когда они вернутся, появится и Насанху. Девушки в юрте не было, а где она, Дугар спросить не осмелился. Сурэн взглянул на жену, засмеялся довольно.

— Ну, старушка, сейчас я поеду с Дугаром на машине. Может, и ты испытаешь, что это такое?

— Нет, куда уж мне!..

— Едем? — спросил Дугар.

— Да, да, сынок, едем!

Сурэн бросил недокуренную папиросу, заторопился.

— Где мне сесть?

Дугар распахнул дверцу, усадил Сурэна рядом с собой.

— Чем это так пахнет?

— Бензином.

Машина тронулась, Сурэн зажмурился и вцепился в Дугара.

— Не бойтесь, — принялся успокаивать его Дугар, — держитесь вот за эту ручку.

Спустя немного Сурэн приоткрыл глаза. Фыркая, подпрыгивая на ухабах, машина неслась посередине улицы. Больше всего хотелось сейчас Сурэну стать на твердую землю, но что поделаешь — надо терпеть. Вдруг машина взвизгнула: «Бип-бип!» — и пешеходы испуганно шарахнулись. Это насмешило Сурэна, он несколько осмелел. Вскоре он уже смотрел во все глаза — как быстро мелькают дома, как закусывают удила испуганные лошади… В монастыре только что закончилась служба: народ валил валом, расходились служители Будды. При виде автомобиля, ламы зажимали носы, прикрывали платками лица. Несколько лам случайно загородили проезд. Дугар погудел, они бросились в сторону, толкая друг друга, и в страхе, в растерянности почли за лучшее упасть на землю ниц, отдаться на волю судьбы.

— Чего людей зазря пугаешь? — проворчал Сурэн.

— Куда теперь? — Дугар притормозил.

— Остановись пока здесь. У меня от этой езды даже в глазах потемнело. А теперь сверни сюда. Да не гони сломя голову! Езжай потихоньку, сынок.

Дугар остановил машину у каких-то ворот.

Сурэн вылез из кабины, глубоко вздохнул.

— Я недолго, сынок.

Пока Сурэна не было, Дугар чистил машину да пугал ребятишек, нажимая на гудок; любопытные мальчишки с визгом разбегались, чтобы через минуту снова двинуться на приступ. Наконец ворота отворились, и появился Сурэн с каким-то незнакомым человеком. Вдвоем тащили они огромную деревянную кадку. Чтобы ее погрузить, пришлось убрать верх. Сурэн уходил еще несколько раз и все нес и нес какие-то кульки, ящики, свертки. Как ни старался Дугар, весь груз не уместился.

— И правда, не помещается, — сдался наконец Сурэн, — придется приехать еще, когда будешь свободен.

Во дворе Сурэна Дугар помог все это выгрузить и вместе с хозяином перетаскал в деревянный флигель позади юрты. Тут был настоящий склад. Только в богатых магазинах видел Дугар такое обилие товаров: плиточный чай, шелк в рулонах, мешки с мукой; к балкам подвешены дорогие шкурки — лиса, выдра, рысь, соболь. «Есть же еще настоящие богачи!» — с изумлением подумал Дугар. Пока он помогал Сурэну, появилась Насанху.

— А твой отец катался на машине, — сообщил ей Сурэн, с лица которого не сходила довольная улыбка. — Хорошая вещь машина! Только запах от нее неприятный, мутило меня всю дорогу.

Дугар следил за девушкой краешком глаза. Почувствовав его взгляд, она слегка покраснела, красивые узкие брови сошлись к переносице. Забыв, зачем она пришла, Насанху выбежала из флигеля. Дугар тоже заторопился. На прощанье Сурэн усиленно приглашал Дугара приезжать еще.

— А пока зайдем в юрту — хоть айрака напьешься.

Дугар, уже не надеявшийся увидеть Насанху еще раз, обрадованно согласился. В юрте Насанху сама поднесла ему айрака, только что приготовленного из свежего кобыльего молока. Передавая ему чашку, она случайно коснулась пальцев Дугара, и лицо ее залилось румянцем. «Почему она стесняется меня?» — подумал Дугар и тут же почувствовал, что и сам, глядя на девушку, то и дело смущается. Эта мысль развеселила Дугара. «Отчего бы это?» — спрашивал он себя, шагая к машине.

— У тебя машина, ты можешь ехать, куда захочется. Вот и приезжай к нам почаще, сынок, — напутствовал его Сурэн. Дугар оглянулся — у входа в юрту стояла Насанху.

— Хотите, — крикнул он ей, — я вас покатаю и привезу назад?

Но девушка только улыбнулась.

— Нет, как-нибудь в другой раз. А то отец рассердится.

* * *

Идет дождь. Шум воды и далекий лай собак — вот все звуки, которые доносятся снаружи. Насанху приподнимает голову со спального валика: ей почудилось, что за дверями кто-то скребется. После этого она долго лежит без сна, отдаваясь мечтам. О чем может мечтать красивая молодая девушка в душную летнюю ночь? О любви, о суженом.

Насанху была единственной дочерью и жила, не зная ни забот, ни печалей. Но она взрослела и начала задумываться о своей судьбе. Все возможные перемены в своей жизни она, конечно, связывала с замужеством. Однако подходящего жениха родители не находили. Да еще времена стояли смутные — до свадеб ли тут? И вот прошлою осенью к дочери Сурэна посватался сын земляка Дагвы. Сурэн был доволен. Сын Дагвы, Сухбат, стал частым гостем в их доме, родители Насанху постепенно привыкали к будущему зятю. Но время бежало стремительно и несло перемены. Народная власть освободила не только аратов — она распорядилась, чтобы родители не навязывали свою волю детям, когда дело идет о браке. Как бы Насанху не отказалась выйти замуж за Сухбата! Опасения Сурэна не были безосновательны: в последнее время Насанху и слышать о нем не желала. Правда, о сговоре родители ей ничего не говорили, но всякий раз, как приходил Сухбат, Насанху ловила на себе его жадные взгляды, а время от времени он ухитрялся шепнуть ей нежное словечко. Очень скоро она возненавидела его рябое лицо, его манеру смеяться, да и сами его шутки. А тут вдобавок появился другой — застенчивый, робкий, из какой-то неведомой медвежьей глуши. Отчего так тепло становится на сердце при взгляде на этого Дугара? Сравнивая его со знакомыми юношами, главным образом щеголеватыми сыновьями зажиточных купцов, Насанху в глубине души неизменно отдавала предпочтение бедно одетому Дугару. Часто она мысленно вызывала перед глазами его образ: живые карие глаза, юное, загорелое лицо, большие руки, несмелый взгляд. Как не похож он на тех парней, которые встречались ей на разных праздниках, или на тех молодых людей, что прогуливались вечерами мимо их забора!

А дождь все идет. Кажется, он никогда не кончится. Заворочалась на кровати мать, застонала негромко. Похрапывает отец; целыми днями пропадает он в городе, все жалуется на трудности, много ест — оттого и сон у него тяжелый. Из соседней юрты доносится кашель старика повара.

У Насанху прекрасный голос. На праздниках ее часто просят спеть, а потом долго хвалят, не забывая, однако же, прибавить, что женщина, которой нет удачи в жизни, становится певицей. Насанху доводилось слышать, как ее отца, несмотря на все богатство, называли несчастным. И правда, способно ли богатство принести истинное счастье? Насанху росла в достатке. «Хочу есть!» — «Пожалуйста, кушай на здоровье!» — «Хочу новое платье!» — «Пожалуйста, доченька, хоть десять!» Сперва, как и все дети из богатых семей, она презирала бедняков. Но не только красотой наделила природа Насанху — она была еще и умна. Она задумывалась: почему отец дрожит над каждым медяком, когда приходит срок расплачиваться с поденщиками? Прежде она наивно думала, что пильщики дров занимаются столь нелегким трудом только из желания приумножить на чужих харчах собственные достатки. Теперь она понимала: любой из них умрет с голоду, если останется без работы. И при мысли об этом становилось стыдно. На семью, в которой она жила, работало много людей: чужие руки доили для них коров, пасли их скот, привозили им мясо. Глядя на драную одежду работников, Насанху вместо былого презрения испытывала глубокое сострадание: ведь это такие же люди, как все, так же испытывают они любовь и ненависть, так же бывают по-своему счастливы или несчастливы. И когда в их доме появились вместе Сухбат и Дугар, она не могла не сравнивать их друг с другом. На Сухбате всегда новенький, с иголочки, дэл из дорогого шелка, в зубах великолепная трубка, а кажется он таким же старым, как ее отец, хоть и тянется за нею, как тень; и никаких чувств, кроме брезгливости, не вызывает он у девушки. У Дугара потрепанное платье, но даже и в нем он нравится Насанху. Глядишь на этого парня — и прежде всего видишь, какой он сильный и красивый… Сухбат говорит с нею снисходительно, свысока — точь-в-точь как отец с матерью, — а Дугар держится просто, как ровня с ровнею; да они и вправду почти ровесники. Если она спросит о чем-нибудь, он так и заливается краской, а отвечает толково, без малейшей снисходительности, хотя знает куда больше, чем она. Но что ей всего дороже, так это его манера улыбаться — одними глазами и только ей одной.

В последнее время сверстницы Насанху стали носить дэлы с короткими рукавами, появляться на улицах, петь хором революционные песни. Насанху следила за ними с любопытством и откровенною завистью: они жили какой-то новою жизнью, о которой она и понятия не имела. Недавно она встретилась с подружкою детства, и та рассказала ей, что вступила в Революционный союз молодежи. Уж ее-то, конечно, никто в Союз не позовет, — Насанху почувствовала себя одинокой, обойденной несправедливо: кругом кипит новая жизнь, и лишь она продолжает оставаться за высокой стеной собственного двора.

Насанху снова прислушивается: дождь почти прекратился, и только редкие капли громко стучат по намокшей крыше юрты.

* * *

Работы у Дугара была немного. Он возил работников военного министерства в другие ведомства и в русские казармы, доставлял в учреждения документы — концы все небольшие; занятия же с русским инструктором отнимали лишь один день в неделю. Свободного времени оставалось достаточно, и Дугар зачастил к Сурэну. Куда только не возил его Дугар, желая угодить хорошенькой дочке, — и в монастырь Дзун-хурэ, и в Гандан, и в Амгаланбатар, и в Консульскую падь! Обычно Сурэн грузил машину разным товаром, и они ехали назад, в Ургу. Сурэн был неизменно ласков с Дугаром, и юноше, тосковавшему по отеческой ласке, такое отношение было очень дорого.

Начальник военного гаража Дэгэху, человек уже пожилой, немногословный, регулярно проверял, в каком состоянии находятся автомобили, часто рассказывал шоферам о работе народного правительства. Дугару он казался чересчур строгим и недоступным. Однажды сосед Дугара по казарме сказал:

— Ты знаешь, Дугар, что наш начальник бил под Улясутаем вандановцев{51} вместе со знаменитым Хатан-Батором{52}?

В голосе молодого водителя звучало неподдельное восхищение. И Дугар смотрел на своего начальника еще более почтительно, но в то же время, как ни странно, с некоторой опаской.

Дэгэху мог запросто беседовать с шоферами, но мог и сердито отчитать. Резок на язык, сообразителен и умен был старый революционер Дэгэху. Особенно ясно это обнаружилось вот после какого случая.

В гараж из министерства финансов прислали чиновника регистрировать машины. Чиновник ничего не смыслил в своем деле, и Дэгэху без всяких околичностей заявил ему, что он никакой не финансист, а просто бывший феодал, устроившийся на высокий пост. Вот тебе и немногословный дарга{53}! Дугар тогда же решил, что непременно расспросит командира про то, как он воевал.

Однажды, когда Дугар мыл машину, к нему подошел Дэгэху.

— Ты, как я погляжу, обхаживаешь свою машину, будто коня любимого, — улыбнулся Дугару начальник.

Дугар, сочтя, что обстоятельства самые благоприятные, спросил:

— Говорят, дарга, вы под командой Хатан-Батора с боями дошли до самого Улясутая.

Командир строго посмотрел на Дугара.

— Не совсем так: с Хатан-Батором я был на озере Толбо. А почему это вдруг тебя заинтересовало?

Дугар открыто посмотрел на начальника, затем опустил глаза.

— Да причины никакой нет. Просто я и сам воевал.

Дэгэху смягчился.

— Я служил под началом обоих славных полководцев — и Хатан-Батора и Хас-Батора{54}. Вдоволь наслушался ружейных выстрелов да грохота пушек. Ты, Дугар, еще молодой, но ты уже боролся за революцию. Теперь главное для нас — укреплять силы родины, помнить, какой ценой была добыта ее свобода. В молодости я не слишком-то задумывался над жизнью — за меня, дескать, другие думают, правительство, например. И только позднее начал соображать сам. Зато теперь знаю твердо: новая власть — это такие же простые люди, как мы с тобой. И ни к чему нам всякая феодальная дребедень да особые права.

— Истинная правда! — кивнул головой Дугар.

Дэгэху ничего больше не прибавил и ушел. Дугар смотрел ему вслед. Да, вот таким и должен быть настоящий революционер и партиец!

* * *

— Послушай, что я тебе скажу, Сурэн: не кажется тебе, что этот шофер заглядывается на нашу дочку?

— Что? — Сурэн с изумлением уставился на жену. — Как ты сказала?

— Разве ты слепой, что ничего не замечаешь?

— Нет, ты ошибаешься! Беспокоиться нечего.

— Смотри, будешь еще каяться, что не обратил внимания на мои слова.

Сурэн лукаво усмехнулся:

— Сердцу не прикажешь!

— Ну, тогда давай их поженим, — воскликнула жена, рассерженная его усмешкой.

— Что за вздор! Ведь мы обещали Насанху сыну Дагвы, Сухбату.

— Староват он… Хотя в остальном человек подходящий.

— Какой там староват — всего лет на десять старше! Если бы не смутные времена, выбрали бы жениха и получше, познатнее, а теперь выбирать не приходится: все стали равны. Осенью справим свадьбу, добро с молодыми поделим. Чего еще дожидаться?

— Да ведь не любит она Сухбата!

— Но родителей слушаться должна?

— Зачем же выходить за немилого? Найдет еще себе по душе — успеет, лет ей не много.

— Это верно, да время-то нынче какое? Будь все по-старому, породнились бы мы с каким-нибудь князем. А по нынешним-то временам Сухбат — завидная партия. Государству нужны командиры в армии. И вообще сейчас военные на первом месте. Возьми хоть Сухэ-Батора, хоть Чойбалсана — какие посты занимают! К тому же Дагва даст сыну хорошие деньги. Нашей дочери не придется побираться. За таким муженьком, как Сухбат, она проживет безбедно.

— Но не забывай и о ее счастье. Какая это беда, что я прикована к постели! Что проку от лежачего?!

— Грех тебе так говорить, жена! Разве я когда-нибудь корил тебя твоею болезнью? Все от бога… Но о чем разговор? Ты не согласна выдать Насанху за Сухбата?

— Разве в моем согласии дело? Важно одно: согласна ли она? Ведь за нелюбимым всю жизнь проживешь, не улыбнувшись. А она заглядывается на Дугара. Будь он побогаче, говорить не о чем было бы. Прекрасный парень! Как раз такие и нравятся девушкам.

— Девушке на выданье каждый парень кажется писаным красавцем, — буркнул Сурэн. — А в карманах у него и правда один ветер.

— Тогда зачем ты отпустил дочку с ним кататься?

Сурэн как ошпаренный выскочил из юрты. Да куда там! Машины и след простыл: пока он разговаривал, далеко умчал Дугар их дочь. Недовольный до крайности, вернулся Сурэн в юрту. Из ума он выжил, что ли, старый дурень! Сам послал их вдвоем к аратам, которые батрачили на него у перевала Холтын. Мясо, видите ли, ему понадобилось!

Между тем Дугар с Насанху взяли двух баранов и тронулись в обратный путь. В пади Баянзурх сделали остановку, по дну пади текла речка, и Насанху, у которой от непривычного запаха бензина кружилась голова, пошла к воде умыться. Дугар мыл машину, а сам не спускал глаз с девушки. Она вернулась посвежевшая, в волосах сверкали бусинки воды. Заметив, что Дугар смотрит на нее не отрываясь, Насанху вспыхнула и отвернулась, подставляя зардевшиеся щеки свежему ветерку. Дугар мучительно раздумывал, как прервать томительное молчание.

— Насанху! — позвал он наконец. — А Насанху!

Она оглянулась, засмеялась; наматывая на палец прядь мокрых волос, подошла, села подле Дугара. Машина уже была вымыта и блестела, как новенькая. В замешательстве Дугар поднял с земли плоский белый камешек — и он запрыгал по воде. Насанху снова засмеялась и не менее ловко пустила другой камешек.

— В детстве мы часто так играли, — промолвил Дугар. — Это называлось у нас «пустить зайца попрыгать».

И он снова показал свое умение, да так, что Насанху только ахнула. Она тоже бросила камешек, но на этот раз у нее ничего не вышло. Девушка смутилась, сорвала цветок и поднесла к лицу.

— Счастливая вы, — вздохнул Дугар.

— Почему счастливая? — тут же отозвалась она, бросив быстрый взгляд на Дугара.

— Потому что живете с родителями, а я своей матери и не видел никогда. Говорят, она умерла родами, когда я появился на свет. Отец, правда, жив, но встречаемся мы так редко! Он тоскует обо мне, а я — о нем.

Дугар пододвинулся к Насанху и вдруг взял ее за руку. Она попыталась высвободить руку, но парень крепко держал ее в своей и тихонько поглаживал.

— Я вас… — Он осекся; Насанху снова попыталась отнять у него свою руку, и снова безуспешно. — Я вас…

Она видела рядом его глаза, сияющие и грустные одновременно. Как долго ждала она этого мгновенья, и вот оно настало наконец, а Насанху готова была сквозь землю провалиться от смущения. Ей казалось, что Дугар непременно услышит стук ее сердца — так сильно оно колотилось о ребра. А он продолжал:

— Такой девушки, как вы, Насанху, в целом свете нет! Когда прошлой осенью я увидел вас впервые…

Голос его задрожал и прервался. Насанху чуть отстранилась; Дугар растерялся вконец. А Насанху вспомнила, как в минувшем году Сухбат — тоже с дрожью в голосе — говорил ей о своей любви: она ощутила тогда на лице горячее его дыхание, потом он резко потянул ее к себе… Дугар снова собрался с духом, придвинулся ближе и обнял ее плечи. Она хотела закричать, но крик застыл на губах, и она покорно закрыла глаза…

К дэлу Насанху пристал лепесток; она заметила это и вдруг смутилась до слез. Стараясь не встретиться взглядом с Дугаром, девушка пошла к машине, и Дугар, напуганный собственной смелостью, всю дорогу не решался взглянуть в ее сторону. Из ворот на гудок машины выскочил Сухбат. Приятели давно не виделись. Дугару стало не по себе. Напрасно искал он на рябом лице товарища отражение какого бы то ни было чувства — оно оставалось невозмутимым.

Насанху проворно выскочила из машины и побежала в юрту.

* * *

Через день Дугара вызвал начальник гаража. Когда Дугар вошел, Дэгэху едва взглянул на него и спросил строго:

— Где ты был позавчера? Куда ездил?

— Позавчера? Погодите, сейчас вспомню. Кажется, я должен был отвезти русского инструктора…

Дугар замялся.

— «Должен», «должен»! Ты отвечай прямо: отвез или нет?

В самом деле, Дэгэху приказал Дугару отвезти инструктора в русские казармы, а он дорогою заглянул к Сурэну, тот попросил его съездить за баранами, на возвратном пути голова закружилась от счастья — словом, приказа он не выполнил. Рассчитывал: съезжу очень быстро, успею еще и инструктора отвезти, а сам начисто забыл о приказе.

Дугар решил солгать.

— У меня машина испортилась.

— Вот как? А когда ездил к перевалу Холтын, она была в исправности? — Дэгэху был вне себя от возмущения. — И не стыдно тебе лгать? Расскажи честно, что за нелегкая понесла тебя в такую даль?

Дугар низко понурил голову и молчал. Откуда Дэгэху знает все подробности? Стыд жег Дугара — он не мог поднять глаз.

— Запомни, дорогой товарищ, что машина не твоя, а государственная. Заруби себе это на носу! Прошли те времена, когда феодалы хозяйничали в государстве, будто в собственном имении. Берегись, Дугар, другой раз я отдам тебя под суд. А пока налагаю взыскания; на эту ночь наряд — караулить гараж, и неделю будешь работать на ремонте без права покидать место работы и садиться за руль. Ясно? А теперь ступай!

«Легко отделался», — подумал Дугар, затворяя за собой дверь. Ему разрешили выйти в город — запастись едой на предстоящую неделю. Но вместо того, чтобы пойти в лавку или на рынок, он помчался к заветному коричневому забору. Постучаться, однако ж, он не посмел — робость одолела: а ну как опять нарвется на Сухбата? Так он и повернул обратно, но тут совершенно неожиданно увидел Насанху. Они постояли вместе не больше минуты.

— Отец все узнал, — сказала она, не глядя на Дугара, — и запретил тебе бывать у нас.

Она кивнула и, не добавив больше ни слова, вся в слезах направилась к дому. Долго стоял Дугар, не в силах шевельнуться, потом медленно, как побитый пес, вернулся в гараж. Она ушла, убежала! Что ж, разве не заслуживает он еще большей кары? Сознание вины угнетало его беспредельно. Как мог он вообразить, будто эта красавица — ему чета? Ведь это все равно что звать звезду спуститься с небес! И тем не менее она ему принадлежала! Хоть однажды, а принадлежала!

* * *

Солнце ударило Дугару в лицо, и он открыл глаза. Подняв голову, он убедился, что комната, где он жил с двумя товарищами, пуста. День был выходной, Дугар не торопился вставать: все равно идти некуда. Сухбат его больше не навещал, а значит, и гостей ждать не приходится. Дугар повернулся на другой бок, но сон не возвращался. Полежав немного, он встал, напился чаю, который оставили ему товарищи, и вышел на улицу.

Небо над головой такое светлое и чистое, точно облаков на нем не бывает никогда. Смеется в вышине июньское солнышко, и нет ему дела до людских горестей и забот. Дугар улыбнулся солнцу и бесцельно побрел по улице. Уже двадцать дней не видел он Насанху, но как ни старался изгнать любимую из своей души, это ему не удавалось; напротив, с каждым днем он любил все сильнее и сильнее. Ах, как счастливы могли бы они быть! Да, как видно, не судьба. И все же белое, с узкими, удивительно красивыми бровями лицо так и стоит перед взором.

Дугар вошел в закусочную, заказал бозы{55}, проглотил, не замечая, что ест. Потом долго бродил по базару. Народу там видимо-невидимо, и каждая женская фигура ранила сердце надеждою: а вдруг это Насанху?.. Близилось время обеда. Внезапно Дугар решился: будь что будет — он идет к ней. Ведь он не вор, не нищий — ни красть, ни клянчить не собирается. Подбадривая себя подобными доводами, Дугар очень скоро очутился у знакомых ворот. Но постучаться не смел: что, если Сурэн прикажет ему идти прочь, — ведь со стыда сгоришь! За воротами лаяли и рычали собаки. Вдруг он услышал тихий зов:

— Дугар! — Он прильнул к щелке в заборе. Насанху шепнула: — Ступай туда, вправо, — и, видя, что он не понимает, показала рукой.

Вне себя от радости, Дугар кинулся вдоль забора, остановился на углу и стал ждать. Ждать пришлось очень долго. Он мешал прохожим, загораживая дорогу, его толкали, но он ничего не чувствовал и не замечал. Девушка все не появлялась. Гнев и обида охватили Дугара: неужели она обманула? И чего он торчит здесь, как столб? Чего доброго, еще заподозрят, что он надумал забраться в чужой двор. Наконец из калитки, которая была ему хорошо видна, вышли Сухбат и, вслед за ним, Насанху.

Дугар поспешно отступил в тень, поближе к стене. Те двое остановились у калитки и долго о чем-то говорили. Потом Сухбат удалился, а Насанху направилась вдоль забора, приближаясь к нему.

Дугар вышел из своего укрытия.

— Здравствуй, Дугар, — коротко бросила девушка, не остановившись.

Дугар двинулся за нею. Они прошли всю улицу, и только тут она замедлила шаг.

— Заждался, наверно?

— Нет, что ты!

— Я думала, ты не дождешься. Никак не могла отвязаться от этого Сухбата — прилип, как чесотка! Дома сказала, что выйду его проводить, а сама — к тебе.

Они долго бродили по городу и в конце концов очутились на холме Тасган. Трава на холме уже была выжжена солнцем, но по-прежнему благоухала пряно и призывно. Повсюду виднелись гуляющие, и в поисках уединения Дугар с Насанху набрели на какой-то неглубокий ров.

— Посидим немного, — предложила она.

Он сел рядом, на краю рва, все еще не веря, что они вместе.

— Почему ты пропал, Дугар?

Что это? Она смеется над ним? Сама же велела не показываться, а теперь шутит? Он отвечал таким же небрежно-шутливым тоном:

— Работы было невпроворот, вот и не приходил. А у тебя что нового?

— Новостей много. Я вступила в ревсомольскую ячейку{56} «Мощь революции». Мы боремся с религией. Теперь у меня тоже много дел.

— И чем же вы занимаетесь?

— Сидим на собраниях, учимся грамоте, читаем книжки.

— Это интересно!..

— А отец вдруг говорит: «Что это Дугара не видно?» Ты приходи по-прежнему, Дугар, — попросила она.

Он хотел было осведомиться насчет Сухбата, но тут их щеки нечаянно коснулись.

— Если бы ты не увидела меня, Насанху, едва ли бы мы встретились… А твой отец ведет себя странно — то приказывает, чтобы ноги моей в вашем доме не было, то удивляется, почему долго не показываюсь.

— А я надеялась, что мы не станем вспоминать старые обиды. Мы так давно не виделись, Дугар!

— Сказать по правде, не было ни минуты, чтобы ты не стояла у меня перед глазами! Я еще никогда не любил, — взволнованно сказал Дугар. — Если бы ты знала, Насанху, сколько часов провел я у ваших ворот! Нет мне без тебя жизни!

Лицо девушки потемнело.

— Несчастная я, Дугар…

— Почему? Разве мы не можем быть счастливы вместе?

Она только вздохнула в ответ. Потом спросила:

— Ты давно знаком с Сухбатом?

— С войны. А что?

Она снова промолчала. Быть может, они с Сухбатом уже готовятся к свадьбе?

— Ты выходишь за него?

— Это принято так говорить, что девушка сама…

Теперь она умолкла надолго. Потом внезапно подняла глаза к небу и сказала задумчиво:

— Лето скоро пройдет, уже желтеют листья. Смотри, видишь, птицы летят? Ранняя в этом году будет осень.

Дугар взглянул туда, куда она указывала: над городом, вытянувшись в цепочку, летели гуси. Вторую осень будет жить в Урге Дугар.

— Послушай, Дугар, отчего бы тебе не взять отца в Ургу?

— Я предлагал — он не хочет расставаться с насиженным местом.

За разговором они не услышали, как рядом очутился конник. Это был Сухбат. Долго осматривал он склоны, пока не заметил сидевших на краю рва Насанху и Дугара. Топот конских копыт заставил их вздрогнуть. Сухбат задыхался, пот градом катился по его лицу.

— Ах ты мошенник! — закричал он, бросившись к Дугару и схватив его за рукав.

Дугар вскочил.

— Почему же это я мошенник? — глухо спросил он.

— Ах, тебе еще не понятно! Ты разрушил все мои планы и надежды! Эта девушка тебе не пара, нищий бродяга!

Дугар вспыхнул, но, увидев перепуганное лицо Насанху, взял себя в руки.

— Может, нам лучше поговорить с глазу на глаз, Сухбат?

Но Сухбат уже не помнил себя от ярости.

— Ты и мизинца-то ее не стоишь. Зачем ты морочишь ей голову? Где твоя совесть? — Сухбат все держал Дугара за рукав. Тот попробовал было освободиться, но Сухбат вцепился мертвой хваткой. — Приходи к нам после свадьбы — я отведу тебе местечко на дворе. А девушку оставь в покое — она давно просватана за меня!

— Постыдись, Сухбат, — ведь Насанху все слышит!

— А ты не постыдился встать мне поперек дороги?! И я еще братом тебя звал! Посмей только подойти к ней еще раз — всю кровь из тебя выпущу!

— Кровь выпустить не трудно, — ответил Дугар, — а ты попробуй убить любовь!

И в тот же миг Сухбат ударил его по лицу.

Насанху закричала и бросилась к ним, чтобы не дать драке разгореться. Но мог ли Дугар стерпеть пощечину? Он отшвырнул Сухбата с такою силой, что тот повалился навзничь. И тут же, как кошка, вскочил на ноги. В руке его блеснул нож.

— Берегись, Дугар, — отчаянно выкрикнула Насанху и чуть ли не повисла на руке Сухбата.

Дугар перехватил зажатый в ней нож.

— Изувечить меня надумал, Сухбат, а может, и убить? Напрасно! Нас рассудит только Насанху — только от нее зависит, кому из нас будет принадлежать ее любовь. А нож тебе не поможет. Ты хочешь, чтобы я ушел, Насанху? — закончил он, обращаясь к девушке.

— Мы уйдем вместе, Дугар, — отвечала Насанху.

Они взялись за руки и двинулись вниз, а следом, словно побитый пес, плелся Сухбат.