Маленькое кирпичное здание военного госпиталя. В тесных, переполненных палатах воздух тяжелый, спертый. Дугар берет костыль и, постукивая по деревянным ступеням крыльца, спускается во двор. На длинной скамейке под окнами уже сидят раненые. Дугар ковыляет к скамейке. Раненые сдвигаются, освобождая для него место с краю.

— Ну, как нога у малыша? — улыбается Сухбат.

Дугар очень не любит, когда его зовут «малышом», но не подает вида.

— Ничего, лучше, — отвечает он как можно небрежнее. Тяжелый перелом ноги и большая потеря крови очень долго не давали ему подняться. Госпиталь был русский, но принимал и монгольских цириков. Несколько раз менял он свое расположение, однако после взятия монастыря Дайчин-вана вот уже месяц оставался на одном месте. Здесь же, в монастырском поселке, разместился и штаб армии западного направления. Цирики добивали остатки белогвардейских банд, все спокойнее становилось на монгольской земле. Шла молва, что после боя в лесу Дух барон Унгерн хотел перейти русскую границу, но натолкнулся на красный разъезд. После этого он сперва метался по Монголии, словно бешеный пес, а потом был арестован. Но слишком уж много разноречивых слухов доходит до госпиталя — не всегда поймешь, где правда.

Первое время Дугар просился домой, к отцу. Но врач объяснил ему, что рана серьезная и что, если он не хочет остаться без ноги, надо повременить. Дугара навещали однополчане, приезжал и Даш.

Дугар очень скучал. В палате было душно, пахло незнакомыми лекарствами. Поэтому, едва поднявшись с постели, он стал выходить во двор и проводил там целые дни. Знакомых у него не было, если не считать недавно прибывшего Сухбата. Тот был легко ранен в руку и разгуливал по всему госпиталю, балагурил, заводил товарищей. Один из местных жителей, то ли родственник Сухбата, то ли старинный его приятель, постоянно его навещал. Никогда не приходил он с пустыми руками, в сумке всегда полным-полно разной снеди — жирное, вкусное мясо, сливки, творог, чего там только не было! Все эти лакомства Сухбат щедро делил с товарищами. Для Дугара он приберегал все самое вкусное и не переставал твердить, что они неразлучные боевые друзья. Угощение Дугар съедал, но грустил по-прежнему. И теперь, когда Дугар сел на скамейку, Сухбат, заслонясь от солнца левой рукой, спросил:

— Что это ты, малыш, всегда такой, словно тебе свет не мил?

В голосе Сухбата слышалось неподдельное сочувствие, и Дугар, помолчав, ответил:

— Совсем я извелся: не знаю, жив ли отец…

Сухбат понимающе кивнул.

— Какая бы ни была забота, а надо держать себя в руках. Иначе не поправишься. Мужчина должен быть терпеливым, на то ведь он и мужчина! Если кто из знакомых поедет в ваши края, попросим разузнать о твоем отце.

Дугар приободрился. Громко скрипнула калитка: к Сухбату пришел его постоянный посетитель с тяжелой сумкой в руках. Дугар смотрел на ясное небо, стараясь не вслушиваться в чужой разговор, но слышал каждое слово.

— Куда же вы направитесь после лечения, уважаемый Сухбат? — спрашивал низкий, приятный голос.

— На родину скорее всего… Отец, наверное, совсем истосковался. Все думает: что-то там с его сыном? — глуховато отвечал Сухбат.

— В такие времена всякое может случиться, — пророкотал бас. — Вполне понимаю беспокойство вашего отца.

— Вероятно, конь для меня найдется? Если только белые или гамины всего не отняли.

— Конь у вас будет, и не один.

— Как так?

— Еще весною я занимал деньги у вашего отца. Обещал вернуть лошадьми. Вот случай и представился.

— Вон оно что! Сколько ж коней?

— Пятнадцать.

— Слишком много. Придется тебе их продать. Может, я сперва поеду в Ургу, мне понадобятся деньги.

— Но ведь ваш отец заказывал этих лошадей для уртонной службы.

— Все равно продай. В столице я сумею купить не хуже, — настаивал Сухбат.

— Как знаете. Мои кони тоже хороши. — В голосе говорящего послышалась обида.

Дугар удивлялся: стало быть, Сухбат — богатый человек? Отец держит уртонную станцию? Дугар обернулся было к Сухбату, но тот уже шел к калитке: выздоравливающим не запрещали покидать двор госпиталя.

Вечерело, но возвращаться в палату не хотелось. Дугар просидел бы так до самой темноты, если бы не русский доктор в белом халате. Он увел Дугара на перевязку, долго осматривал рану на груди и наконец с улыбкой сказал:

— Все идет хорошо, паренек.

* * *

Раненые понемногу выздоравливали и один за другим покидали госпиталь. На их место поступали новые, занимали опустевшие койки. Рана Сухбата зажила окончательно, и он тоже готовился к отъезду. На прощанье он погладил Дугара по плечу:

— Ну, малыш, поправляйся скорее. Я еду в столицу. Встретится человек из твоих краев — обо всем расспрошу и дам тебе знать.

И Сухбат уехал, оставив Дугару целую груду жирного, рассыпчатого печенья. Шло время, и юноша быстро поправлялся. Вскоре русский доктор снял повязку с ноги Дугара и обещал выписать его в ближайшие дни. Дугар рассчитывал уехать прямо домой и, узнав, что никого из его взвода со службы не отпустили, несколько огорчился. Взвод Даша стоял в монастырском поселке Вана. Когда Дугара выписали из госпиталя, Даш прислал ему прежнего его коня. Увидев хозяина, конь, успевший привязаться к Дугару за время боев, радостно заржал. Дугар подумал: «Бессловесная тварь, а понимает, что прежнего хозяина больше нет и что один я у него остался».

В казарме, куда прибыл Дугар, знакомых оказалось мало. Из тех, кого он повстречал впервые, сразу как распрощался с Егором, осталось всего семеро. Дугар был вправе считать, что ему повезло на войне.

В тот же день вечером Даш объявил Дугару, что его решили послать в Ургу, в военное училище. В столицу ехал заместитель главнокомандующего Чойбалсан, и Дугар, в числе других цириков, должен был его сопровождать. Сам Чойбалсан и предложил Дашу послать Дугара учиться: он видел этого юношу в боях и убедился, что Дугар — замечательный стрелок. Надежда на скорую встречу с отцом угасла вовсе, и только предстоящая поездка в столицу смягчала горечь разлуки, которой не было видно конца. Товарищи были взволнованы, каждый считал своим долгом дать Дугару полезный совет на дорогу. Один из цириков продал лошадь, на вырученные деньги накупили еды и вина. Устроили прощальный ужин. И Дугар всем сердцем ощутил, как дороги ему боевые друзья.

Три дня спустя заместитель главнокомандующего Чойбалсан и его спутники тронулись в путь. Дугару запомнилось, как полоскался на ветру флаг над зданием штаба. Всех отъезжающих пригласили внутрь, угощали, напутствовали речами. Но вот наступило время прощаться. Чойбалсан обошел ряды цириков, каждому пожал руку. Старые товарищи сердечно проводили Дугара — казалось, будто провожают в дальнюю дорогу единственного сына. Со слезами на глазах вскочил Дугар в седло. Прозвучала команда: «Вперед!» — и пыль заклубилась под копытами коней. Дугар то и дело оглядывался: товарищи и Даш все не уходили, смотрели ему вслед. И до того стало ему грустно, что только боязнь насмешек помешала расплакаться по-настоящему.

После стольких дней боев и опасностей, таившихся здесь за каждым холмом и поворотом, столичный тракт был непривычно спокойным. Дугар погрузился в свои думы. Счастливый все-таки он человек! С оружием в руках защищал революцию, а теперь едет в Ургу вместе с Чойбалсаном. Сыну простого охотника и во сне такое не могло присниться. И всему причиной Егор. Вот на какой путь вывел Дугара светловолосый русский друг! Жизнь впереди долгая, может, они еще и свидятся когда-нибудь. Ведь Дугару всего двадцать лет! А какою она будет, его жизнь? Этого Дугар, конечно, не знает, но одно ему ясно: легкой жизни ждать нечего. Впрочем, он готов к трудностям и с избранного пути не свернет. А пока дорога мягко стелется под конские копыта, и Дугар размышляет о будущем…

* * *

На другой день после приезда в Ургу Дугара определили в военное училище младших командиров и зачислили во второй взвод первой роты.

Столица. Все кажется здесь необычным юноше, выросшему вдали от города. Новые товарищи Дугара — цирики, прошедшие славный боевой путь от Кяхты до Урги, — встретили его приветливо. Командовал взводом человек лет тридцати с суровым взглядом и желтоватым худым лицом. Он засыпал Дугара вопросами: из какого аймака и хошуна? когда стал цириком? где и как воевал? Расспрашивая, поглаживал деревянные ножны, привязанные к пятицветному хадаку.

Протрубила труба. Дугар вскочил и схватился за винтовку. На суровом лице командира впервые появилась улыбка.

— Оставьте оружие, товарищ Дугар, это зовут ужинать.

Дугар смутился и побежал во двор, где цирики строились в две шеренги. Дугар встал последним, но командир тут же вызвал его из строя и поставил посредине шеренги — по росту.

— Вот ваше постоянное место, товарищ Дугар.

— Равняйсь! Напра-во!

Дугар чуть замешкался, повернулся не слишком четко. Цириков строем повели в столовую. Там стояли чисто вымытые столы и деревянные скамейки. Дугар был очень голоден и поскорее занял ближайшее место.

— Встать! — раздалась команда.

Дугар вскочил с такой поспешностью, что товарищи засмеялись. И правда, зрелище забавное: высокий, неуклюжий, как таежный медведь, новичок возвышался над столом и испуганно таращил глаза. Командир взвода показал Дугару его место за столом. Перед каждым цириком поставили глубокую тарелку с супом. Как ни был Дугар голоден, а к еде не прикоснулся: а ну как опять попадешь впросак? Он искоса поглядывал на товарищей, те уплетали за обе щеки. Наконец и Дугар решился приняться за еду, но как раз в этот миг снова прозвучала команда:

— Встать!

Дугар неохотно поднялся; он понял, что останется голодным. Когда вышли из столовой, на дворе уже стоял вечер. Свежий осенний ветерок приятно холодил кожу. Горы, подступившие к городу, закутались в туман. Горы эти живо напомнили Дугару его родные края. Он сидел на крыльце казармы и грустил.

— Стройся! — закричал командир взвода.

Дугар подумал: «Что за беспокойный человек наш командир! Если он все время будет так кричать, хорошего мало». А командир объявил:

— Чтобы стать настоящим военным, нужно научиться дисциплине, нужно строго соблюдать воинский устав. Раньше мы добровольно взяли в руки винтовки, чтобы выбить гаминов из Кяхты и разгромить белые банды. А теперь будем учиться военному искусству, чтобы стать надежными защитниками нашей независимости и свободы, товарищи цирики. Без дисциплины нет настоящего воина.

Дугару показалось, что последние слова командира обращены специально к нему.

И хотя было уже темно, началась строевая подготовка. Во время короткого отдыха Дугар спросил соседа по строю:

— Командир всегда такой сердитый?

— Не сердитый, а строгий, — улыбнулся цирик. — И, между прочим, человек бывалый: во время автономии{41} он служил вместе с Сухэ-Батором и отличился в боях за Кяхту.

Взвод готовился ко сну. Дугар только было хотел раздеться, как вдруг снова запела труба.

— Это еще что такое?

— Вечерняя поверка.

— Как ты сказал?

— Выходи, сам увидишь.

Во дворе строились повзводно цирики. Громко звучали голоса командиров. Закончив поверку, командир второго взвода сказал:

— Сегодня к нам пришел новый цирик, его зовут Дугар. Он прибыл из армии Особого западного направления. Цирик Дорж переведен в другой взвод. Дугара зачислить на питание, выдать ему оружие и постельные принадлежности, — приказал он своему помощнику.

Затем командир вполголоса прочитал молитву Дари-эхэ{42}, а цирики вслед за ним шевелили губами.

В казарме Дугар быстро разделся и бросился на матрац, которым были накрыты деревянные нары. Но, вопреки ожиданию, уснуть не смог. Первый день в училище сильно его разочаровал. Выходит, и есть, и ложиться, и вставать он обязан только по команде? После недолгого колебания он окликнул соседа:

— Послушай, есть у военной службы какой-нибудь срок?

— Конечно, — с готовностью отозвался сосед, — три года. Неужто ты ничего не слыхал про новый закон о воинской обязанности?

Дугар вздохнул. Три года! Немало, но вытерпеть можно. Только дождется ли Дугара отец?

— А в город отпускают?

— Иногда.

— Ты сам-то из какого хошуна?

— Эрдэнэ-вана, — ответил сосед и зевнул.

Дугар прекратил свои расспросы. Вскоре сдержанный шепот, который стоял в казарме, утих. А Дугар все не мог сомкнуть глаз. Вот беда! И в госпитале ему так не хватало покойного сна под открытым небом, и здесь то же самое: кто-то громко храпит, кто-то скрипит зубами… Наконец Дугару удалось задремать, но тут протрубили подъем. Трудно привыкнуть, что звук трубы не означает тревоги: Дугар схватился за винтовку, но под изумленными взглядами товарищей покраснел, поставил оружие на место. Строем пошли умываться, строем — в столовую завтракать. Начались занятия. К цирикам вышел пожилой мужчина в штатском, похожий на чиновника, и принялся обучать их монгольской азбуке. Дугару очень понравилось повторять за учителем нараспев: а, э, и, у, — а после выводить буквы на бумаге. Чиновника сменил командир в русской гимнастерке и сапогах. Он рассказал о последних событиях в стране — о том, что народное правительство заключило с богдо-гэгэном договор{43}, что Сухэ-Батор выехал в Москву, что народ теперь свободен и все равны — хоть араты, хоть князья, что вместо аймачных и хошунных правлений созданы народные управления, что в армию призывают и богатых и бедных одинаково… Дугар слушал, затаив дыхание. Ему вдруг подумалось: а ведь и он сам причастен к этим переменам! Эта мысль и поразила, и необыкновенно обрадовала его. После обеда русский командир обучал цириков стрелять из пулемета. И эти занятия тоже очень понравились Дугару. Оказывается, вот она какая интересная военная наука! Дугар не заметил, как миновал день.

* * *

Прошло около десяти дней. Как ни короток был этот срок, Дугар немного привык к новой своей жизни. Привык он и к новым товарищам; тоска по дому уже не терзала его ежечасно.

Бледное осеннее солнце заглянуло в окна казармы — почему же до сих пор не протрубили подъем? Товарищи были уже на ногах, и Дугар молча оделся и пошел завтракать.

— Сегодня занятий не будет, — объявил командир взвода. — Правительство постановило, чтобы шесть дней все работали, а седьмой отдыхали.

Многие цирики пошли в город. Пошел бы и Дугар, да не запасся вовремя увольнительной запиской. К тому же город велик — еще заблудишься…

— Здравствуй, малыш! — раздался вдруг знакомый голос.

Дугар с изумлением уставился на Сухбата. А тот, как ни в чем не бывало, спросил:

— Как дела, Дугар? Когда прибыл?

— Да уже дней десять…

— Совсем поправился?

— Совсем. А вы когда приехали, Сухбат?

— Да почти сразу, как вышел из госпиталя.

— Почему же мы до сих пор не встретились?

— А я получил отпуск, домой съездил. Так в каком же ты взводе?

— Во втором. А вы?

— В четвертом. Вон наша казарма. Куда ты сегодня пойдешь, Дугар?

— Никуда.

— Разве тебе не хочется погулять по городу?

— Боюсь заблудиться, — признался Дугар, краснея.

— Пойдем вместе! Мне здесь каждый закоулок знаком.

— Но мне сейчас не дадут увольнительной…

— Она тебе и не нужна. Сегодня выходной!

— У нас строгий командир, еще заругает.

— Не бойся. В случае чего скажешь, что пошел со мной. Я вашего командира хорошо знаю.

В воротах стоял часовой с винтовкой, но Сухбат подмигнул, и часовой их не остановил. Может, и вправду потому, что сегодня выходной? Или потому, что у Сухбата и здесь полно приятелей? Но долго раздумывать Дугар не стал — вокруг было столько интересного! Они поднялись на высокий мост, соединяющий берега Толы. Сухбат с охотой отвечал на все расспросы: видимо, льстило ему то внимание, с каким Дугар слушал его. Справа сияла на солнце высокая крыша монастыря.

— Это храм Жанрайсига{44}. Когда богдо-гэгэн стал слепнуть, он, моля у бога милости, распорядился выстроить этот храм. Там, дальше, монастырь Гандан{45}, за ним — храм Майдари{46}, рядом монастырь Зун-Хурэ. А вон то здание — желтый дворец богдо. Вон вдоль берега реки стоят его дворцы — и зеленый, и белый, и еще один храм…

Они шли по улице, а мимо проносились всадники, шагали прохожие, проезжали тяжело груженные телеги, важно выступали верблюды с вьюками на спине, быки волокли скрипучие возы. Дугар совсем оробел в этой шумной толпе, Сухбат вел его чуть ли не за руку. Вдруг они оказались на широкой улице; там было сравнительно тихо и свободно. Возле богато разукрашенного забора Сухбат остановился.

— Зайдем?

Во дворе стояло несколько деревянных строений, тоже ярко расписанных.

— Китайская лавка, — пояснил Сухбат.

Дугар огляделся. Кругом было много людей, они шумели, прицениваясь к товарам, которых Дугар никогда прежде не видел. Выли тут и узорчатые шелка, и плиточный чай, золотые и серебряные украшения, жемчуга, кораллы, а также вина и печенья. Потом Сухбат с Дугаром зашли в другую лавку, монгольскую, но ничем не уступавшую китайской. Вообще лавок здесь было великое множество. Торговали и прямо на улице, раскладывая товар на широких, низких столах. Вперемежку с монгольской слышалась тангутская, тибетская, бурятская речь. Громко выкрикивали цены продавцы шапок и сапог, развесившие свой товар на длинных шестах. Тут же шла купля-продажа скота. Никогда Дугар не видел такого скопища продавцов и покупателей!

Открытые двери харчевен приманивали аппетитными запахами. У Дугара засосало под ложечкой.

— Сухбат-гуай, может, вернемся? Как бы обед не пропустить.

— Ты проголодался, Дугар?

— Не то чтобы проголодался, но здесь так пахнет, что поневоле есть захочется. Может, нам выпить айраку?

— Не стоит. Мы зайдем к моим знакомым, там и напьешься досыта.

Побродив по рынку, они направились в восточную часть города. Улицы здесь были узкие, кривые, зато и народу было поменьше. Однако Дугар не смотрел по сторонам — боялся отстать. Внезапно Сухбат остановился у широких коричневых ворот. Рядом была узенькая калитка. В ответ на осторожный стук Сухбата сердито залаяли псы, процокали по двору каблуки, и калитка отворилась. Перед ними стояла молодая девушка лет восемнадцати, одетая по-городскому.

— Здравствуйте! — сказал Сухбат с видом давнего и доброго знакомца.

Девушка молча посторонилась, пропуская гостей, и Дугар успел заметить, как дрогнули в усмешке высокие тонкие брови на белом лице. Дугар вспыхнул. Взглянуть на девушку еще раз он не посмел; впрочем, и нужды в этом не было — он уже знал, что она хороша на диво. Карие глаза, алые губы, длинная черная коса за спиной — ни дать ни взять волшебница из сказки, которую слышал Дугар в детстве. Он и не воображал, что можно наяву встретить такую красавицу.

На просторном дворе стояли две юрты. За той, что побольше, виднелся угол деревянного флигеля. Очевидно, здесь жили состоятельные люди. Навстречу гостям поднялся мужчина лет сорока с длинной косой и спокойным выражением лица. Он был одет в поношенный чесучовый дэл, во рту держал трубку с длинным чубуком.

Приветливо улыбнувшись Сухбату, хозяин сказал:

— Здравствуй, земляк.

На постели слева от входа лежала полная бледная женщина. Она откинула коричневый дэл, которым была покрыта, подняла голову и поздоровалась.

— Как здоровье уважаемой госпожи? — осведомился Сухбат.

— По-всякому: то лучше, то хуже. Думаю, что болезнь у меня неисцелимая.

— Насанху, — обратился хозяин к девушке, — подай гостям айраку.

Девушка подала напиток в больших фарфоровых чашках. Она наклонилась, и длинная коса соскользнула со спины на плечо. Насанху поправила ее маленькой белой ручкой. Дугар исподтишка с замиранием сердца оглядел ее всю, с головы до пят.

— Сухбат, сынок, ты по-прежнему служишь в войске? — спросил хозяин.

Сухбат проводил глазами девушку, пока та не скрылась за дверью, и ответил:

— Да, по-прежнему. Только служба теперь стала скучнее — враг-то разбит, воевать не с кем.

— Грешно так думать, сынок! Разве это хорошо, когда люди убивают друг друга?

Сухбат крепко потер рябую щеку и отвечал не без важности:

— Такое уж у цирика дело — убивать врагов. Вот, к примеру, недавно мы разгромили белых. Этот парень воевал вместе со мной. Если бы вы знали, как он стреляет! Недаром сын охотника.

Хозяин ласково посмотрел на Дугара.

— Откуда ты, сынок?

— Он был послушником в монастыре Джалханзы-гэгэна, — ответил за Дугара его приятель.

— Пейте айрак, сыночки! Да, хорошее время теперь настало, не то что раньше: ни одной ночи не спали спокойно. То гамины, то белые!.. Наконец-то вы, цирики, прогнали неприятеля, честь и хвала вам за это! Как говорится, озеро спокойно, и уткам спокойно. Так и у нас: в государстве мир — и в народе мир.

Дугару понравились эти речи: умен, видать, гостеприимный хозяин.

В казарму они вернулись поздно, оба довольные и сытые: их на славу угостили айраком и отлично сваренным мясом.

* * *

Наутро Дугар увидел в окно, что на землю лег иней. Значит, скоро зима. Дугар призадумался. Дэл, который служил ему уже не первый год, износился и, пожалуй, еще одной зимы не выдержит. Правда, ходили слухи, что цирикам выдадут казенную одежду, но пока не дали ничего. Зато уплатили месячное жалованье: пять янычанов{47}. Эти деньги Дугар сберег и теперь стал подумывать, не купить ли себе зимнее платье. Он окончательно утвердился в этом намерении, когда через несколько дней задули холодные ветры. В казармах не топили, а в столовой над чаем всегда клубился густой пар.

Учился Дугар хорошо. Особенные успехи делал он в грамоте, все схватывал на лету, легко запоминал буквы и целые слова. Преподаватель часто его хвалил. И стрелял Дугар отлично — не только всаживал пулю за пулей в центр неподвижной мишени, но и ни разу не промахнулся, стреляя в голову антилопы, раскачивающуюся между двумя столбами.

С товарищами по взводу Дугар сдружился легко: часто они проводили свободное время вместе за откровенной беседою, и Дугар научился свободно выражать свои мысли.

Еще ближе сошелся он с Сухбатом. У того всегда водились деньги, и он охотно их тратил, угощая друзей. И что за вкусные вещи покупал Сухбат в иностранных лавках! Китайское печенье, которое так и таяло во рту, конфеты, чернослив и всякую всячину. Дугар отроду не видывал таких лакомств. Отправляясь в город, Сухбат часто звал с собою Дугара и водил его по разным интересным местам. У Сухбата было множество знакомых, и все принимали друзей очень радушно. Иногда они захаживали на тот двор, где были вместе в первый раз. Дугару казалось, правда, что красивая Насанху поглядывает на него с затаенной усмешкой, и он чувствовал себя скованно, неловко в ее присутствии.

Взводный Дугара оказался земляком Сухбата, может быть, из-за того он делал Дугару кое-какие поблажки и чаще обычного отпускал в город.

Теперь Сухбат не называл Дугара иначе, как «мой младший брат», и вскоре цирики решили, что они и в самом деле братья. Внезапно Сухбат исчез на целые десять суток, и Дугар тосковал по приятелю, чувствуя себя совсем одиноким.

И вот как-то раз после шумного утреннего чаепития Дугар неожиданно столкнулся с Сухбатом при выходе из столовой. Он спросил с удивлением:

— Где это ты пропадал, Сухбат? Что случилось? Я так волновался!

Сухбат криво усмехнулся.

— Проклятая рука снова разболелась, — объяснил он.

Только тут Дугар заметил, что одна рука у него на перевязи.

— Старая рана открылась?

— Нет. Наша рота ходила добивать белую банду в падь Тэрэлж, и меня второй раз ранили в ту же руку.

Дугар почувствовал смущение: товарищ был ранен, лежал в госпитале, а он ни о чем и не знал.

— И что же? Хорошо тебе залечили рану? Не беспокоит?

— Теперь все в порядке.

В тот же день обоих отпустили в город. Дугар повел Сухбата в закусочную и на деньги, которые он откладывал на теплый дэл, заказал айраку и мяса с овощами, до которого, как он знал, Сухбат был большой охотник.

Когда, отяжелев от еды, они вышли из закусочной, Дугар после недолгого колебания предложил:

— А не зайти ли нам в ту юрту?

— В какую? — не понял Сухбат.

— Ну, помнишь, где мы были в первый раз? К твоим землякам?

Сухбату вдруг бросилось в глаза, что Дугар покраснел.

— Нет, сегодня, пожалуй, не стоит. Насанху узнает, что меня ранили, разволнуется. Вот снимут повязку, тогда и сходим. А сейчас, братишка, лучше вернемся: что-то ноет рука, полежать охота.

Оба возвращались в казармы в мрачном расположении духа. Дугар и раньше подозревал, что Сухбат — жених Насанху, а теперь уверился в этом окончательно. «Дурак я, дурак, — думал он, — станет ли такая девушка обращать на меня внимание?»

За весь обратный путь Сухбат не вымолвил ни слова. По случаю выходного дня в казармах было пусто. Дугар растянулся на деревянных нарах. Отчего это Сухбат в лице изменился, когда он, Дугар, заговорил о том, чтобы пойти к его знакомым? Нет, что бы ни было, не может он выбросить Насанху из своего сердца! Только как жить дальше? Еще совсем недавно весь мир казался ему прекрасным, и особенно в те дни, когда, вернувшись из юрты, где жила Насанху, он ночь напролет не смыкал глаз в мечтах о прекрасной девушке. А теперь? Сухбат, конечно, заметил, как он покраснел, и, конечно, обо всем догадался. Ну куда ему тягаться с Сухбатом? Тот и старше, и умнее, и богаче. Такую девушку, как Насанху, ни за что не отдадут бедняку. А у Дугара ничего нет. Выходит, надо взять себя в руки, надо как можно скорее обо всем забыть. Дугар поднялся и вышел во двор. Дул ветер, поднимая красноватую пыль. Небо хмурилось. «И у неба настроение не лучше моего», — подумал Дугар. Эта мысль вызвала у него невольную улыбку. Хорошо бы повидать отца. Сердце Дугара сжалось в тоске.

Покуда Дугар шагал бесцельно по пустому двору, Сухбат лежал на своих нарах. Рука и в самом деле ныла, — наверно, к непогоде. Глаза Сухбата были плотно зажмурены, но он не спал, вспоминая всю свою жизнь.

Он родился и вырос в хошуне князя Ахая. Его отец долгое время держал уртонную станцию на перегоне между Ургой и Кяхтой. Отец был уроженцем Тушету-Ханского аймака и имел низший княжеский титул — бэйле{48}. Он занимался торговлей и слыл человеком очень богатым. У него были крепкие деловые связи и с русскими купцами, и с китайскими — в Кяхте, в Урге, в Замынуд, в Хухэ-хото, Жанху и других крупных городах на русской границе и в Китае. Когда пришли гамины, ему удалось так надежно спрятать свой скот и лошадей, что и в эти смутные времена благосостояние его не потерпело никакого ущерба.

Сухбат с малых лет приучался к делам. Он побывал во многих городах, присматривался к торговле и постепенно сам превращался в умелого купца. И замашки у него были купеческие: за хорошего коня и ружье никаких денег не пожалеет. Когда гамины двинулись на Кяхту, отец велел Сухбату срочно отогнать скот в горы. На обратном пути он повстречался с земляками — они шли воевать с гаминами — и пристал к ним. Вскоре они столкнулись с немногочисленным отрядом врагов и разгромили его. Сухбату досталась неплохая добыча — конь и отличная винтовка. Легкость этой поживы привела Сухбата в восторг, и, когда его отряд встретился с армией Народной власти, он влился в ее ряды вместе со всеми. Участвовал он и в Кяхтинском сражении. Так получилось, что Сухбат выступил на стороне революции.

Когда в прежние времена они с отцом приезжали в Ургу, то обычно останавливались у своего земляка. Хозяина звали Сурэн. Его дочери Насанху было тогда не больше пятнадцати или шестнадцати лет. Уже в ту пору она отличалась замечательной красотой, и Сухбат влюбился. Терпеливо ждал он, когда девушка подрастет. К началу войны он не был в Урге уже почти два года, и, когда вновь увидел Насанху, действительность превзошла все его ожидания. Сухбат уже дал понять родителям девушки, что намерения у него самые серьезные. Да и самой Насанху успел шепнуть о своей любви, и она, по-видимому, отнеслась к этому благосклонно. Правда, ему уже за тридцать. Что же, для любовных приключений возраст, может, и не подходящий, зато мужу он придает солидность. А как быть с Дугаром? Как это он раньше не заметил? Правда, — в этом Сухбат был уверен, — мальчишка ему не соперник, и все-таки в сердце шевельнулась ревность. Конечно, родители не отдадут Насанху захудалому бедняку, опасаться нечего. Сухбат даже повеселел от этой мысли. Он кончит училище, станет командиром в хорошем чине, войдет зятем в зажиточный аил. Одним словом, картина, которую мысленно нарисовал Сухбат, была заманчивой и очень его приободрила.

* * *

Наконец наступила зима. Вершины горы Богдо-ула заискрилась свежим и уже не тающим снегом. Занятия в училище стали еще напряженнее. С утра до вечера совершенствовались цирики в умении ходить строем; время от времени они маршировали по городу, и горожане глядели на них с нескрываемым любопытством. Первыми обычно шли курсанты училища младших командиров. Все были одеты в одинаковые новенькие дэлы, на головах — четырехугольные торцоки. Каждый в столице знал, что курсанты — самые лучшие бойцы, выдержавшие трудные испытания в сражениях.

Как-то раз во время короткого отдыха Дугар оказался неподалеку от Сухбата.

— Не знаешь, почему мы так много занимаемся строевой подготовкой в последние дни? — спросил Дугар.

Не вынимая трубки изо рта, Сухбат ответил:

— Говорят, скоро большой праздник, и мы будем участвовать в параде{49}.

— Стройся! — закричали командиры.

Цирики поспешно выстроились повзводно.

— Раз-два, раз-два! Нале-во! Напра-во! Шагом марш!

Несколько сот цириков, словно один человек, четко и слаженно выполняли все команды. Несмотря на холодную погоду, им было жарко от быстрых движений.

После обеда Дугара вызвали в канцелярию. «Что бы это могло быть? Уж не отец ли приехал?» Но в дверях его встретил… Даш.

— Здравствуйте, здравствуйте! — закричал Дугар, смеясь от радости, а по щекам побежали предательские слезы.

— Ну, как здоровье, как учеба? — тихо спросил Даш, сам взволнованный встречею не меньше Дугара. — Да ты, никак, плачешь, Дугар? Разве пристало цирику плакать?

Дугар кивнул, размазывая слезы пальцами. С трудом совладав с собою, он взглянул Дашу в лицо. Оно было бронзовым от загара и очень усталым.

— Когда вы прибыли? — спросил Дугар.

— Вчера. Мы дошли до Алтая и возвратились назад. Под командованием нашего доблестного Пунцага ворвались в Улясутай, добивали белых бандитов. А по пути побывали и в твоих краях…

— Моего отца не встречали? — перебил Даша Дугар.

Даш усмехнулся.

— Нет, встретиться не пришлось. Но я слышал, что он жив и здоров. И еще есть для тебя добрая новость.

Даш прищурился. Дугар смотрел на него с недоумением.

— Ладно, где уж тебе догадаться! Две машины как стояли в монастыре Джалханзы, так и стоят.

Дугар просиял. Может быть, машины еще дождутся его возвращения?

— Ну, а с учением как у тебя?

— Теперь ничего. Поначалу было очень трудно, — откровенно признался юноша.

— Старайся! Нам позарез нужны грамотные командиры.

— Да, я понимаю.

— Простые люди взяли власть, и теперь мы должны сделать все, чтобы страна наша окрепла и расцвела.

— Понимаю, Даш-гуай.

— Ну, мне пора.

— Куда вы теперь?

— На восточную границу. Завтра и выезжать.

— А остальные? Тоже едут с вами? Вот счастливцы!

— Нет, Дугар, я еду один. А наши — кто остался в Кобдо, тоже в пограничных войсках, а кого и домой отпустили.

Даш и Дугар пристально посмотрели друг на друга: разлука предстояла долгая, и хотя об этом не было сказано ни слова, каждый из них знал, что увидятся не скоро. Даш вынул из-за пазухи несколько янычанов.

— Купи себе чего-нибудь вкусного, печенья, что ли. Ну, прощай, Дугар. Учись хорошенько.

Не успел Дугар опомниться, как Даш легко вскочил в седло.

— Счастливого пути! — успел крикнуть Дугар, а конь уже нес Даша к воротам. Даш оглянулся в последний раз, помахал рукой и исчез.

* * *

Зимнее утро. Едва брезжит рассвет, а цирики уже на ногах. За окном ветер перемешивает с пылью выпавший за ночь снег. На востоке лучи едва поднявшегося солнца пронизали пелену серых туч, и они стали похожи на занавеску в старинных узорах.

Цирики завтракают, чистят оружие, выходят на построение. Все радостно взволнованы предстоящим торжественным парадом. Командиры рот и взводов — в новой, толстого сукна одежде, которую по-русски называют «шинель», в островерхих шапках. На боку у каждого сабля. В параде принимают участие все войска столичного гарнизона — первый и второй полки, пулеметная рота, военное училище. Цирики хором поют:

У ворот Военного министерства колонна останавливается. Бок о бок с монголами выстроились русские отряды. Монгольские цирики и русские бойцы угощают друг друга табаком, шумно переговариваются. У двух красноармейцев в руках какие-то незнакомые Дугару инструменты — вроде четырехугольных ящиков с кнопками по бокам, — и из них полилась такая уйма веселых звуков, что другие русские тут же пустились в пляс. Дугар вглядывается в незнакомые лица. Чудится ему, что вот-вот непременно мелькнет среди них лицо Егора…

— По местам!

Дугар поспешил занять свое место в строю. Обе колонны двинулись в центр города. Над зданиями ветер развевает флаги. Улицы и площади столицы запружены людскими толпами. По обе стороны от воинов нарядные люди с алыми флажками в руках и пятиконечными звездочками на груди. И все шагают вместе с колоннами к площади Великой Свободы. Там впервые в Монголии состоится праздник в честь Великой Октябрьской социалистической революции — четвертой ее годовщины. Ожиданием праздника жил в последние дни весь город, вся страна.

Колонны вступают на площадь. Реют алые и желтые стяги, вся в алых полотнищах новая деревянная трибуна посредине площади. Войска выстроились слева и позади трибуны. Толпа замерла в почтительном отдалении. Там и сям мелькают желтые облачения лам, всеми цветами радуги переливаются парадные наряды князей и чиновников, сверкают фарфоровые и стеклянные шарики на их шапках. По одежде Дугар узнает тангутов, китайцев, бурятов, казахов, чанту. «Едва ли хоть один религиозный праздник, даже самый знаменитый, привлекал когда-нибудь столько разного народа», — подумал Дугар. И тут же какой-то лама, стоявший неподалеку в обществе нескольких князей, высказал эту самую мысль вслух. В голосе ламы звучало явное недовольство. В ответ князья о чем-то заговорили вполголоса и оглушительно расхохотались.

— Народ их лишил власти, а они знай себе гогочут, — сказал враждебно кто-то из цириков.

Вдруг, бесцеремонно растолкав князей, вперед вылез какой-то парень в голубом дэле. У Дугара душа ушла в пятки: не миновать смельчаку палок! Сколько ни твердили Дугару, что теперь все равны — и князья, и простые араты, — старые представления о мире еще давали себя знать. Но ничего страшного не случилось; только князья и лама что-то злобно проворчали. Выходит, правда: старому миру настал конец.

Вокруг трибуны разожгли огромные костры. Горьковатый синий дым клубился, подхваченный ветром, таял в вышине. Толпа сперва притихла, потом заговорила, заспорила.

— Это жгут изображения врагов?

— Каких еще там врагов! Врагов мы давно разгромили. И гаминов и белых.

— Значит, врагов у нас больше нет, так, что ли?

— Да где они, твои враги?

Заспорили между собой и цирики.

Командиры подошли ближе.

— В чем дело, товарищи?

Цирики молчали. Наконец один из них решился:

— Товарищ командир, почему жгут костры? Будут сжигать изображения врагов?

— Есть у нас старинный и добрый обычай: если желают успеха и славы начатому делу, жгут костры. А мы хотим, чтобы дело нашей революции продолжалось. Понятно?

Один за другим на трибуну поднялись десять человек. Дугар чуть шею себе не вывернул, стараясь разглядеть, кто стоит на трибуне. Кто из них Сухэ-Батор? Здесь ли Чойбалсан? Начались выступления, но сильный ветер относил слова в сторону, и кое-кого из говоривших Дугар так и не услышал. Когда речи кончились, мимо трибуны двинулись цирики: начался военный парад. Дугар старательно держал равнение в строю, радостно, вместе со всеми, кричал «ура». Потом цирики показывали свое военное мастерство. Им громко хлопали.

Так прошел этот торжественный день. Вечером за Дугаром вдруг зашел Сухбат и как ни в чем не бывало пригласил его в город.