Нет в Монголии времени прекраснее весны. Снег еще лежит на северных склонах гор, держится по оврагам и распадкам, но в степи уже пробивается свежая травка; туман, что ползет из ущелий, пахнет свежестью; отощавший за зиму скот снова нагуливает жир. Но в этот год, год Белой Курицы, «прекраснейшее из времен года», как называют весну в одном старинном сказании, не принесло людям радости. Слишком силен был запах пороха — он перекрыл и заглушил все дивные запахи весны. Штык, приставленный к груди народа, грозил смертью, и жить становилось все тяжелее, Не в силах дольше терпеть, народ встрепенулся, сбросил временное оцепенение, расправил плечи и поднялся на борьбу за свое счастье, свободу и независимость.

Отголоски бури докатились и до монастыря Джалханзы-гэгэна. Время от времени в окрестностях поселка появлялись вооруженные солдаты, мирную землю тревожили выстрелы, в лесу, в прибрежных камышах вспыхивали пожары. Развелось множество бродяг, и — как видно, неспроста — зачастили в монастырь гонцы, злые, растерянные; они привозили гэгэну письма с изображением конского копыта или птицы на всех четырех углах листа. Это означало: сверхсрочно! Почти во всех письмах говорилось об одном: о поголовном наборе аратов в армию и о заготовке провианта. А позже вооруженные отряды начали объезжать аил за аилом и уводили всех здоровых мужчин, коней, верблюдов. От соседа к соседу, от аила к аилу поползли слухи о беззакониях, грабежах и убийствах. Толковали, что в Хубсугуле, на границе с Тувой, в Кяхте, Урге, Кобдо, Улясутае идут бои. Народная партия собрала под своими знаменами войско и повела его против белогвардейцев и гаминов. Доходили вести, что на севере стоит русская Красная Армия. Отыскать истину в этом ворохе слухов было очень непросто. А все неясное, непонятное внушает тревогу. Откуда ждать беды?

Гэгэн Джалханза не слишком хорошо знал, что происходит на монгольской земле, но не переставал думать о будущем: сегодняшний день был хуже вчерашнего, будет ли завтрашний хуже сегодняшнего? Немало повидал гэгэн на своем веку, приходили и проходили смутные времена, менялись правительства. Но такого беспорядка видеть еще не доводилось. Минувшею зимой гэгэн, в составе войска барона Унгерна, принимал участие в освобождении Урги от гаминов и даже получил пост премьер-министра. Но уже тогда он знал, что на севере копит силы Народная партия. А события в красной России развивались столь стремительно, что от искр гражданской войны на Дальнем Востоке, того и гляди, мог заполыхать пожар и в Монголии, и тогда правлению барона Унгерна — конец. Взвесив все это, гэгэн счел за лучшее схитрить. Под каким-то благовидным предлогом он отправился на север в свой монастырь, да и остался там, хотя перед отъездом уверял, что отлучка его будет самой непродолжительной. Проницательный взор гэгэна различил, как скудеет родная земля под иноземным гнетом, а независимость страны, интересы нации старый лама ставил выше всего. Правда, о таких его взглядах почти никто не подозревал. Он знал, что на севере армия Сухэ-Батора{22} неизбежно столкнется с гаминами, но на чьей стороне будет перевес, кому достанется победа, решить было трудно. И он твердо положил дожидаться исхода войны у себя в монастыре. Когда барон Унгерн, от имени богдо-гэгэна, прислал за ним две машины с русскими офицерами, он категорически возразил, что время для поездки неблагоприятное — еще холодно, а он не совсем здоров. И велел русским остаться в его резиденции.

Глухими ночами он принимал посланцев из Урги, Кяхты, Улясутая, сопоставлял донесения, оценивал обстановку.

Верность тем или иным взглядам с особой отчетливостью обнаруживается в трудное время. Одни, подобно Джалханзе-гэгэну, присматривались к обстановке и выжидали, другие были в растерянности, не зная, на чью сторону встать, третьи просто надеялись на перемены к лучшему, четвертые только негодовали и возмущались… Мелькали тревожные весенние дни, но ничто не менялось в жизни юного Дугара. Он только перестал выходить в караул каждую ночь, а главное — крепче прежнего подружился с Егором.

— Вашей стране необходим транспорт, машины. Ты уже взрослый, Дугар, я научу тебя водить автомобиль, — сказал однажды Егор через переводчика.

Дугар был смышленым парнем, машины он теперь нисколько не боялся, смело включал зажигание. До сих пор он и не представлял себе иных средств передвижения, кроме лошади да верблюда, а теперь сам сел за руль. Это было похоже на чудесный сон! Сперва дело не ладилось, часто мешал домоправитель гэгэна, недовольный общением Дугара с русским. Но что он мог поделать? Дугара влекло к Егору неудержимо. Как ни странно, у гэгэна учение Дугара ни малейшего неудовольствия не вызывало. Напротив, он одобрял дружбу с русским.

— Монголу представился счастливый случай выучиться править машиною, — объяснил он как-то раз своему эконому. — Скажи русскому: пусть обучает мальчишку по-настоящему, не ради баловства.

С тех пор Дугара невозможно было оторвать от машины. Заведя мотор, они с Егором кружили на ней вокруг поселка. Однажды забрались далеко — к старому Ульдзию. Старик перепугался, но и обрадовался безмерно: шутка сказать — сын таким чудищем править учится! Стало быть, умный вырос у него сын. Проводя много времени с Дугаром, Егор начал понимать и говорить по-монгольски…

Егор Степанович Дорогомилов родился в Сибири. Не оттого ли он так быстро почувствовал искреннюю симпатию к здешним краям? А тот, другой офицер, Степан Тимофеевич, провел юность в Петербурге; Монголия казалась ему страной ледяного холода, и потому выходить наружу он не любил и все больше отсиживался в четырех стенах флигеля. Да и нрав у него был вздорный, подозрительный. Очень скоро он сошелся накоротке с пьяницею-бурятом. Самданом его звали. Часто они коротали время вдвоем за бутылкой водки. В последние дни ссоры между Степаном и Егором повторялись все чаще. Степан долго приглядывался к Егору и в конце концов решил, что это красный шпион, и возненавидел его смертельно. Они были полной противоположностью друг другу. Отец Егора, крестьянин, одетый против своей воли в солдатскую шинель, погиб в русско-японскую войну. Он оставил сыну клочок земли, на котором тот гнул спину с утра до ночи, перебиваясь, как говорят русские, с хлеба на квас. Земля держала его цепко: надо было кормить старуху мать.

В 1915 году его взяли в армию и отправили далеко на запад, на Украину. Он дрожал в холодных, мокрых окопах, дышал кислым пороховым дымом да спускал по команде курок. В бою с австрийцами он был тяжело ранен в ногу и долго провалялся в госпитале. Потом попал на краткосрочные шоферские курсы и под грохот немецких пушек возил снаряды и патроны по белорусским и украинским лесам. Тут грянула Октябрьская революция. Как раз в эту пору Егор был снова ранен. Едва рана зарубцевалась, он подался в тыл, на родину; часто брел пешком, потому что сесть в поезд было почти невозможно. Казалось, войне настал конец; но не успел Егор вернуться домой, как угодил в объятья Колчака. С остатками колчаковцев и очутился он в Монголии, не успев как следует разобраться, где же искать правду — у красных или у белых. Больше всего на свете хотелось бы Егору жить где-нибудь в дремучей глуши, где не слышны ни взрывы, ни выстрелы. Войну он ненавидел всей душой и неосторожно, еще по дороге в монастырь, открыл свои чувства Степану. С того момента и пролегло между ними глубокое взаимное отчуждение, переросшее вскоре в открытую вражду.

Иначе и не могло случиться. Степан смолоду и цель свою и долг видел в царской службе. Революция была ему ненавистна. Он искренне верил, что России без государя никак нельзя. «Бедная матушка-Россия, — часто сокрушался он спьяну, — сколько тебе еще страдать, до коих пор мучиться? Осиротела родина, осиротела! — И после очередной чарки добавлял: — Я твой верный сын, Россия, и отдам за тебя всю свою кровь до последней капли». После подобного монолога он, по обыкновению, плакал тяжелыми пьяными слезами. Ход его мыслей был несложен: царская армия распалась у него на глазах, — большинство солдат прямо и безоговорочно приняло революцию, — и виновны в этом большевики, красные. Они-то и должны ответить за все беды — за свергнутого царя, за «опозоренную» родину. Россия обезглавлена, это верно, и однако ж, потеряно еще не все. Нужно крепко держать в руках оружие — и тогда, с божьей помощью, все вернется на прежние места. Большевики, которые отобрали завод у его отца, будут болтаться в петле у ворот этого завода. Будут! Непременно!

Так утешал и обманывал себя Степан. Кто же это украл его сапоги? Ведь в сапогах спрятаны все бумаги! Может статься, какой-нибудь проходимец назовется его именем и присвоит его наследство — отцовский завод.

* * *

Сухие дрова, громко треща, пылали в печи — от нее волнами расходился жар. Степан угрюмо шагал из угла в угол; вдруг он застонал, словно от боли. Егор — он сидел у огня, не отрывая глаз от бойко пляшущих языков пламени, — вздрогнул и с удивлением посмотрел на Степана. Глаза Степана блестели, щеки покрылись красными пятнами.

— Сидишь в проклятой глуши, будто в тюрьме! Давай-ка затолкнем этого ламу в машину, да и вернемся в Ургу! Чего мы здесь дожидаемся?..

— Ты же сам знаешь, Степан: ничего у нас не выйдет. Попробуй-ка действовать силой, так эти безобидные на вид ламы придушат нас, как щенят! И барон велел нам обходиться с гэгэном как можно почтительнее.

— Всё к черту! А ты, видно, и рад греть брюхо у печки! Раскуси я тебя раньше, ни за что бы с тобой не поехал!

— Это еще почему?

— Ты трус, ты позоришь русского царя, — с презрением отвечал Степан.

— Вон оно как… — без тени удивления протянул Егор.

— Да, именно так! — подтвердил Степан, останавливаясь перед Егором и засовывая руки в карманы брюк. — Знаю я, чем ты здесь занимаешься.

— Чем же? — улыбнулся Егор.

Его спокойствие взбесило Степана окончательно.

— Провалиться мне на этом месте, коли я ошибаюсь! Ты здесь снюхался со всяким сбродом и ждешь не дождешься прихода своих красных!

Егор онемел от изумления: он никогда не считал себя красным.

— Хорошо же ты меня знаешь, — возразил он наконец, криво усмехаясь.

— Тогда надо действовать. Негоже царскому воину сидеть сложа руки и только беды свои считать — ровно бабе какой-то!

— Я хочу вернуться на родину, разве это бабья причуда?

— Родина! Что ты в ней смыслишь? За родину надо бороться, а не ждать, пока большевики сожгут твой дом.

— Но кто довел Россию до беды? Ты знаешь?

— Кто? Это у тебя надо спросить!

— Что же, я отвечу: войну, например, развязали любители наживы…

Он не договорил: Степан его перебил.

— Я, что ли, гонюсь за наживой? Я, который с оружием в руках сражается за царя и родину?

Увесистый кулак Степана очутился перед носом Егора.

— Погоди, Степан, — отвел его руку Егор, — давай поговорим спокойно, как разумные люди. Что, собственно, произошло в России? Народ пришел к власти…

— Попридержи язык, — рявкнул Степан. — Мне твоя большевистская пропаганда не по нутру! Сам ее жри! И вообще убирался бы ты отсюда, пока жив, красная сволочь!

Егор вскочил на ноги. Лицо Степана перекосилось, почернело от ярости; он надвигался на Егора с маузером в трясущейся руке.

— Что же ты не стреляешь? Стреляй!

— Да, предателей надо расстреливать! Это священный долг царского солдата!

— Кого я предал?

— Царя и отечество.

— Какого царя? О чем ты толкуешь? Царя давно нет.

Степан продолжал целиться, но спустить курок, по-видимому, не решался.

— Вот оно как обернулось, Степан. Не думал я, что здесь, на чужбине, свой на своего руку поднимет.

С этими словами Егор направился к двери и вышел, не оглянувшись. Степан принимает его за красного! Коли так, то рано или поздно, а пули Егору не миновать. Бежать бы!.. Но в Монголии все дороги кишат белыми, а станешь переходить границу, того и гляди, угодишь туда, откуда и не выберешься. У кого бы спросить совета?.. Он услыхал шаги, оглянулся:

— Дугар!

Увидя огорченное и встревоженное лицо друга, Дугар спросил:

— Вы здоровы, Егор?

— Совершенно здоров, приятель!

Ему очень хотелось рассказать Дугару о своей стычке со Степаном, но слишком мал был еще его запас монгольских слов. Он показал на флигель, потом на себя и щелкнул пальцами. Дугар понял: Егора хотели убить. Он испуганно схватил Егора за руку, потянул к машине.

— Уезжайте отсюда, Егор!

Лицо Егора просветлело: он не ошибся, Дугар — отличный товарищ! Быстрым движением он распахнул дверцу, посадил Дугара рядом с собой. Машина взревела и понеслась к воротам. В окне флигеля мелькнуло искаженное злобой лицо Степана. Он выскочил на крыльцо и что-то закричал вслед, размахивая длинными руками. Но машины уже и след простыл. Степан бросился к домоправителю. Тот разыскал переводчика и отправил его в погоню. Колеса оставили ясные отпечатки на влажной земле, и Самдан погнал коня по следу. Ему повезло: мотор заглох, и машина остановилась на западной окраине поселка. Увидав русского, склонившегося над мотором, Самдан на полном скаку осадил коня.

— Что вы тут делаете? — закричал он.

Егор поднял голову, улыбнулся, вздохнул и что-то стал быстро объяснять, что именно — Дугар не понимал. Потом Самдан взглянул на Дугара:

— Старайся, паренек, старайся. Повезло тебе — станешь шофером.

Дугар промолчал. «Малым ковшом море не вычерпать, жалкими словами мужчину не одолеть», — подумал он и снова припал к мотору. Самдан еще раз внимательно посмотрел на Егора и Дугара. Нет, какое же это бегство? Едва ли! Напрасно Степан так взвился. Даже если Егор и красный, куда он денется? Сбежит — погибнет где-нибудь дорогою от шальной пули. Неожиданно он указал кнутовищем на запад.

— Заедете далеко — в тамошнем аиле у меня друзья, можете остановиться.

Он подмигнул Егору и повернул коня. Егор задумчиво посмотрел ему вслед, покачал головой. Потом сказал Дугару:

— Ну, друг, садись теперь ты за руль.

Дугар нажал на педаль, машина мягко тронулась с места и покатила по привычному, изъезженному уже много раз пути — вокруг поселка. Егор бежал рядом и командовал: прибавить газ, убавить газ, затормозить, остановиться…

* * *

Солнце лениво выползло на небо из-за Восточных гор, ощетинившихся густым лесом; наступило утро. Внезапно тишину нарушили выстрелы. Тотчас из юрт и домов поселка высыпали перепуганные жители, поднялся громкий, нестройный гомон. Наказав Дугару и его напарнику хорошенько охранять ворота, домоправитель гэгэна поспешил к юрте своего господина. Гэгэн уже стоял в дверях, а русские офицеры — наготове около машин.

Снова воздух взорвали резкие хлопки выстрелов. На полном скаку подлетел прислужник гэгэна, торопливо спешился, низко поклонился.

— Кто стрелял? Что за пальба? — спросил гэгэн.

Прислужник молитвенно сложил ладони.

— О наставник! Человек десять, все вооруженные, грабят лавочку на окраине поселка.

— Что он говорит? — спросил Степан у Самдана.

Бурят перевел.

— Ура! Это наши! — радостно воскликнул Степан, бросая торжествующий взгляд на Егора.

Егор отвернулся. Степан побежал к выходу. В воротах от отшвырнул плечом Дугара, прокладывая себе дорогу.

Гэгэн нахмурился. Грабеж среди бела дня! Этого еще не хватало!

— Позвать ко мне этих людей.

Послушник снова вскочил в седло.

«Если это белые, то быть беде», — подумал Дугар. Он посмотрел на гэгэна. Лицо старика было спокойно; защищая ладонью глаза от солнца, он молча поджидал «гостей». Спокойствие гэгэна передалось и Дугару: рядом с живым богом, пожалуй, ничто не страшно. Поплыли гулкие удары гонга — час утренней службы настал. Мимо двора гэгэна потянулись ламы в желтых и красных одеждах. Проходя мимо ворот, все кланялись. Вдруг дробно застучали конские копыта. Для надежности Дугар приналег было плечом на плотно запертые ворота, но тут же услышал резкий окрик домоправителя:

— Отвори, Дугар!

Парень повиновался. Тотчас во двор хлынули вооруженные до зубов всадники. Все были в белых смушковых шапках и коротких полушубках. Среди незнакомых лиц Дугар сразу высмотрел одно хорошо знакомое; только теперь Степан не хмурился, а улыбался во весь рот. Прибывшие низко поклонились гэгэну, и тот даровал им свое благословение.

— Господа военные, что же вы пугаете беззащитную паству божью? — сурово спросил гэгэн. Дугар заметил, что, слушая Самдана, переводчика, русский офицер, видимо, старший по чину, болезненно сморщился, однако почтительности не утратил.

— Паству уважаемого гэгэна и министра мы и пальцем не тронули. По приказу полковника белой гвардии Казангранди{23} мы явились провести мобилизацию аратов в армию барона Унгерна, а попутно получили сведения, что в китайской лавчонке скрывается шпион гаминов. Пришлось проверить. А вообще разве мы, офицеры белой гвардии, способны запятнать себя грабежом или разбоем? Тут явно какое-то недоразумение! Надеюсь, вы нам верите?

— Я болен и заниматься делами не могу, — устало произнес гэгэн. — Пусть господа военные едут в хошунное{24} управление и договариваются обо всем сами.

Выслушав перевод, офицер отвесил низкий поклон.

— Слушаюсь.

Он уже готовился прыгнуть в седло, когда стоявший тут же Степан сделал чуть заметное движение головой в сторону Егора. Офицер снова обратился к гэгэну:

— Достопочтенный лама, нам доподлинно известно, что в вашем монастыре нашел прибежище большевик и красный шпион. Позвольте арестовать его.

— Кто этот человек? — спросил гэгэн, тряся головою.

Офицер указал прямо на Егора. Егор побледнел, схватился за рукоять пистолета. Степан рванул из кобуры маузер.

— Погодите, господа, надо разобраться, — властно остановил их гэгэн, поднимая вверх руку. — Господа, по всей вероятности, введены в заблуждение. Человек, которого вы обвиняете в измене, прибыл ко мне как собственный посланец барона Унгерна.

Офицеры переглянулись.

— Это верно, но теперь стало ясно, что он изменил барону. А скорей всего проник в наши ряды по заданию красных.

Дугар, который незаметно подошел совсем близко, вдруг упал гэгэну в ноги.

— О наставник, спасите Егора! Он ни в чем не виновен, клянусь вам.

Дугар кусал губы, плечи его содрогались. Егор замер, весь напрягся, словно готовясь к прыжку. Гэгэн переводил внимательный взгляд с лежавшего перед ним послушника, широкоплечего, здорового юноши, на Егора, на его исказившееся лицо и напрягшееся, как пружина, тело. Вид Степана был нарочито равнодушным, только налившиеся кровью глаза выдавали спрятанную глубоко ненависть. За высоким лбом гэгэна мысли текли стремительно и четко. Русские, которых называют красными, входят ныне в силу. Судя по событиям на севере, их помощь Народной партии очень велика. Того и гляди, перевес окажется на их стороне. А эти разбойники учинили в монастыре погром и теперь не знают, как оправдаться. Если выдать им красного, они расправятся с ним тут же, на месте. И гэгэн принял серединное решение.

— Если этот человек действительно красный, как вы утверждаете, я, по праву премьер-министра, решу его судьбу сам. Но прежде снесусь лично с его превосходительством бароном Унгерном: как бы то ни было, а этот человек — его посланец. Пока же он останется под моим надзором.

Офицер недовольно молчал. Но гэгэн, не замечая этого, повернулся к домоправителю:

— Запри этого человека в западном флигеле.

Дугар вздохнул облегченно. Лама жестом приказал Егору следовать за собой и повел его во флигель. Проходя мимо, Егор неприметно кивнул Дугару. На двери западного флигеля навесили огромный амбарный замок.

— А теперь зови гостей в юрту и хорошенько их попотчуй, — снова распорядился гэгэн.

Офицеры и солдаты охотно приняли приглашение. Степан пошел вместе со всеми. Сперва из юрты домоправителя, где угощались белые, доносились громкий говор и песни; но веселье продолжалось недолго — всадники уехали, и во дворе все стихло. Тогда Дугар украдкою пробрался к флигелю, тихонько стукнул в заднюю, северную, дверь. Егор услышал, вышел в сени, приник к щели в стене.

— Слышишь меня, Егор? — горячо зашептал Дугар. — Ночью ты бежишь, понял?

— Слышу, понял, — тихо откликнулся узник. — Надо только дождаться темноты.

— Жди, я приду, — пообещал Дугар и исчез.

Егор вернулся в комнату. «Бежать, непременно надо бежать, — размышлял он. — Во дворе тихо, значит, белые уехали. Скорее бы ночь!»

Стоя у ворот на карауле, Дугар с таким нетерпением поглядывал на солнце, которое не спешило скатиться за горизонт, что проходивший мимо домоправитель недовольно спросил:

— Ты что, Дугар, не знаешь, как время убить?

Пугаясь собственной смелости, Дугар выпалил:

— Почтенный лама, отпустите меня вечером к наставнику моего отца. Ему нужен послушник на эту ночь.

Лама задумался: он слышал, что богатый гавжи прихворнул.

— Что же, ступай, пожалуй, — сказал он наконец. — Поможешь гавжи по хозяйству, проведешь ночь в его юрте, а на рассвете заступишь в караул.

Дугар бросился разыскивать своего напарника.

— Слушай, друг, у меня к тебе дело.

— Какое?

— Можно на тебя положиться?

— Попытайся — узнаешь.

Дугар вздохнул, иного выхода не было — приходилось рискнуть.

— Сегодня ночью ты заступишь в караул вместо меня. Я приду в полночь. Ты откроешь мне ворота?

— Открою, Дугар.

Напарник сдержал слово.

— Мы должны помочь русскому бежать, иначе будет беда. Я убегу с ним вместе. Одного только боюсь: как бы тебе из-за нас не досталось.

— Делай как знаешь, Дугар. А за меня не тревожься: авось гэгэн не даст в обиду, заступится. Ну, чего стоишь?

Дугар кинулся к западному флигелю. Гэгэн и все остальные спали, наверное, крепким сном: вокруг была полная тишина. Оглянувшись, Дугар принялся бесшумно вынимать болты из ставней. Егор вылез на подоконник, спрыгнул на землю и, знаком велев Дугару ждать, нырнул в кусты молочая. Дугар догадался: Егор пошел к машине. Вскоре он вернулся, держа в руках вещевой мешок.

— Идем, Дугар!

Караульный в воротах сказал:

— Вы свяжите меня и заткните рот, а я скажу, что на меня напали внезапно, я, дескать, и пискнуть не успел.

Егор крепко его обнял. Затем он связал караульщика поясом, засунул в рот кляп, — но не глубоко, чтобы не мешал дышать, и потянул Дугара за рукав:

— Скорее! Надо уйти подальше!

Они побежали узкой, кривой улочкой, почти прижимаясь к частоколу. То тут, то там коротко взлаивали собаки.

— Надо идти к моему отцу, — сказал Дугар. — Он нам поможет.

Ночь выдалась темная, словно по заказу. Ни луны, ни единой звездочки на небе. Мало-помалу глаза привыкли к темноте. Дул пронизывающий весенний ветер; сперва он доносил из поселка редкий собачий лай, потом стало совсем тихо — монастырь остался далеко позади. Дугар осмотрелся, безошибочно отыскал тропинку, ведущую с большой дороги в степь. Путники почти не нарушали молчания. Они обогнули холм, миновали глубокую падь и направились к горам. Опасаясь погони, Дугар путал следы.

В лесу Егор сказал:

— Здесь нас не найдут, — и опустился на землю.

«Устал, бедняга, не привык пешком ходить», — подумал Дугар, садясь рядом. Егор достал кисет, свернул самокрутку; накрывшись с головой шинелью, жадно затянулся. Дугар вдыхал горький табачный запах и думал о Егоре. Его называли красным. Что это значит, Дугар не знал, но догадывался: если Егор красный, стало быть, все красные — справедливые и добрые. А белые — наоборот, это ясно!

— Егор, белые — негодяи!

— Верно. — Голос Егора звучал глухо. — Белые не люди, волки.

Дугар радовался: он спас хорошего человека, друга, от волков.

Немного передохнув, пошли дальше. Выполз из-за туч припозднившийся месяц. Стало светлее. Вот и перевал, теперь вниз, а там до отцовского аила рукой подать. Камни сыпались из-под ног на спуске. Вдалеке смутно обозначились очертания юрт. Почуяв человека, забрехали собаки, но Дугар окликнул их, и они тотчас успокоились. Сможет ли отец дать лошадь? Если нет, придется просить у соседей. Вот о чем думал Дугар, переступая порог родной юрты.

— Отец! — тихо позвал Дугар. Ульдзий, внезапно разбуженный, вскрикнул негромко, но, узнав сына, радостно вскочил, высек огня. Дугар опустился на отцовскую постель. Кивком головы указал на Егора.

— Ты его знаешь, отец. Помнишь, мы приезжали вместе на машине?

Ульдзий радушно приветствовал Егора, но на сердце мигом легла тревога: что привело этого русского сюда среди ночи? Да еще оба пешие — и сын и русский! Не иначе, стряслась беда.

— Отец, его хотят убить белые. Я помог ему бежать. Сейчас вся надежда на тебя.

Ульдзий так и замер: вот она какая беда!

— Что же делать? Куда мне вас спрятать?

— Был бы у тебя конь, Егора можно переправить на родину. Он очень хороший человек, помоги ему, отец.

— И ты думаешь, он один доберется до границы?

— Он храбрый, отец.

Егор напряженно вслушивался в гортанные звуки чужого языка. Он не понимал и третьей доли из того, что говорилось, но одно сознавал ясно: здесь оставаться нельзя. Утром его хватятся, и Степан наверняка угадает, где его искать.

Закипел чай в котелке.

— Пей, Егор, — сказал Дугар, приняв из отцовских рук пиалу с молочным чаем и передавая другу.

— Есть у тебя конь, отец?

— Да, белый стоит на привязи. И еще одного я на днях прикупил. Тоже добрая лошадка.

— Так я провожу Егора.

— Конечно, сынок! Как же иначе! Разве можно отпустить его одного? Он ни языка нашего, ни мест толком не знает. Да и тебе лучше исчезнуть на время, а не то как бы не забрали. Да, да, отправляйтесь вместе. Ты помнишь нашу охотничью тропу? По ней и выведешь Егора к самой границе. А на обратном пути остановись у друзей в охотничьем аиле — пережди грозу.

— А как же ты останешься без коня, отец?

— Обо мне не тревожься, найду себе коня, — сказал Ульдзий, ласково глядя на сына.

— Едем, Егор, — сказал Дугар, поднимаясь с места.

Поняв, что Дугар едет с ним, Егор обрадовался.

— Хороший у вас сын, — сказал он Ульдзию.

— Да и друг у него неплох, — ответил старик.

Взяв седла и уздечки, Ульдзий вышел из юрты. Кони были неподалеку. Ульдзий ловко их растреножил, оседлал. Потом сложил в переметные сумы все припасы, какие нашлись в юрте: вареное мясо, сушеный творог, немного масла.

— Держи ружье, сынок!

Ульдзий протянул Дугару кремневку.

Егор улыбнулся.

— Не надо, отец! — сказал он, снимая с плеча свою винтовку. — Это тебе, Дугар.

— Мне?

— Да, Дугар. Это мой подарок.

Дугар оглянулся на отца.

— Можешь взять, Дугар. От хорошего человека можно принять такой подарок. Но ведь и ему нельзя оставаться без оружия.

Егор понял.

— У меня есть. — Он показал на кобуру с револьвером. Потом, развязав вещевой мешок, достал горсть колотого сахара и протянул старику.

— Тебе самому пригодится, сынок, — покачал головой старик.

— Нет, — ответил Егор и положил сахар на сундук, где стояли бурханы{25}.

Дугар взял с сундука маленькую деревянную лошадку, которую сам вырезал когда-то из березы, и спрятал за пазуху. Ульдзий достал длинный хадак{26}.

— Сын мой, — произнес он, обращаясь к Егору, — доброго тебе пути.

Егор с поклоном принял подношение.

— Спасибо, отец, я никогда вас не забуду.

Ульдзий не понял, но догадался; лицо его просияло улыбкой.

— А теперь — в дорогу!

Уже светало.

— Кто бы нас ни спрашивал, отец, скажи, не приезжали.

— Ну, об этом ты мог бы и не предупреждать!

Они по очереди обняли старика. Егор коснулся губами мягкой щеки Ульдзия. Старый арат смахнул слезу и сказал:

— Езжайте без остановок, кони сытые, застоялись. Счастливо тебе добраться до родных мест, сынок, храни тебя бог.

Отъезжая, Егор с Дугаром часто оглядывались на аил, на фигуру Ульдзия, окутанную белесой предутренней мглой. Оставив стойбище позади, они подстегнули коней и пустили их вскачь.

Когда солнце взобралось на небо, беглецов отделяло от монастыря Джалханзы-гэгэна расстояние с добрый уртон{27}. Дугар отлично знал местность. Стараясь не попадаться на глаза людям, они ехали к границе окольным путем — по правому берегу озера Хубсугула{28}. Часто пытались они завязать беседу, но столь же часто не понимали друг друга. Поглядывая на едущего с ним бок о бок Дугара, Егор испытывал беспредельную благодарность к этому крепкому, смуглому парню.

Лес и горы они миновали беспрепятственно. Время от времени Егор поглядывал на солнце и наконец в полдень туго натянул поводья.

— Дугар, тебе пора поворачивать назад.

— Нет, — возразил Дугар, — я поеду с тобой до самой границы. Я ничего не боюсь. — Он соскочил с коня, опустился на корточки, веткой провел линию на влажной земле. — Вот до этой черты — до самой границы я провожу тебя, Егор!

Егор крепко обнял Дугара.

Кони шли резво. Белый конь, на котором ехал Дугар, за зиму хорошо откормился; копыта у него были целы, не сбиты, — как видно, отец жалел его, берег. Лошадь под Егором была послабее, и Дугар, щадя ее, время от времени пускал своего коня шагом. Вскоре впереди показались контуры высокой горы; к ее подножью, однако, они приблизились лишь на закате дня. Вверх вела крутая тропа, с обеих сторон стиснутая лесом. Начало смеркаться, ехать стало трудно.

— Придется обождать до утра, — сказал Дугар.

Егор согласился, Дугар расседлал коней, стреножил, пустил пастись. Егор набрал хвороста, развел огонь; они зажарили на костре мясо, которое Дугар достал из мешка. Егор все время что-то напевал, иногда принимался говорить, безбожно мешая русские и монгольские слова. После еды захотелось пить. Долго искали в лесу остатки снега, наконец нашли. Егор набрал снега в полу шинели и принес к костру. Они набили жестяную Егорову кружку, вскипятили воду, пили по очереди. Было совсем темно, и Дугар привязал лошадей к деревьям.

— Давай спать, Егор, — предложил он, заворачиваясь в дэл с головой и ложась возле затухающего огня.

Егор не заставил себя упрашивать, но пока он укладывался, Дугар уже уснул, убаюканный шумом леса над головой, одурманенный наплывшим ароматом хвои и свежей травы, обессиленный напряжением последних суток.

А к Егору сон не шел. Он лежал с открытыми глазами и смотрел на звезды, которые, казалось, цеплялись за макушки елок, и все думал, думал, то погружаясь в воспоминания, то обращаясь мыслями к будущему. Дугар сладко посапывал. Совсем еще, в сущности, мальчишка, а какой смелый и преданный друг! Сколько у них разного — и язык и вера, — а все-таки эти различия не могут их разъединить. Монгольский юноша, не задумываясь, пришел ему на помощь, рискуя собственной жизнью, и сейчас скитается с ним вместе по лесу. Как отблагодарить его? Чем? Да и вообще, сойдутся ли еще когда-нибудь их пути? Егору нравятся монголы; славный народ, дружелюбный, искренний, добрый. Многие из них вошли в его судьбу. Даже гэгэн. Что там у него на душе, у этого гэгэна? Иногда Егору кажется, что он вовсе и не держит сторону Унгерна. Во всяком случае, от поездки в Ургу он явно уклонился. Что он скажет теперь, когда узнает о его побеге?.. А Дугар? Он обучил его водить машину, объясняясь одними жестами. Это просто чудо! Если бы не предательство Степана, он выучил бы парня всему, что знает сам.

В кронах деревьев над головой посвистывал ветер, тихо позвякивали конские уздечки. Где-то вдалеке выли волки, кричали ночные птицы, и в душу Егора закралась тревога. Когда же конец этой долгой ночи? Он закрыл глаза, попытался прогнать прочь тревожные мысли, но уснуть не смог — холод пробрался под шинель. Хоть лето и на носу, а ночи стоят холодные. До чего же интересна и сложна человеческая жизнь! Прежде Егор и представить себе не мог, что судьба будет так мотать его по белу свету!.. А вдруг дома его сразу арестуют? Ведь он — солдат белой армии. Ну, с матерью-то он все равно свидится, а там — будь что будет. Он своих братьев не убивал: его с грабителями и убийцами не спутаешь. А к белым он ни за что не вернется. Встретятся они на его пути — будет биться до последнего патрона.

Тысячи дум успел передумать Егор, покуда рассвело. Наконец сквозь еловые лапы начал сочиться рассвет. Дугар открыл глаза.

— Егор!

Егор сделал вид, будто только что проснулся: потянулся, зевнул, вскочил на ноги. Зачем Дугару знать о его бессоннице — только будет тревожиться о нем еще больше. Они разожгли костер, позавтракали остатками мяса и, не дожидаясь восхода солнца, двинулись дальше на север. Снова тайга, снова горные перевалы. С высокой горы открылась перед ними красивая лесная падь. Они решили передохнуть и стали спускаться по узкой тропе. Вдруг что-то треснуло. Не конь ли наступил на сухую ветку? Нет, это был выстрел. Друзья придержали коней. Еще выстрел — пуля просвистела совсем рядом. На тропу, один за другим, выскочили справа четверо всадников.

— Долой с коня! — не своим голосом закричал Егор, скатываясь наземь: он узнал белых.

Дугар с испугом смотрел на товарища.

— Проклятые! — выдавил Егор сквозь зубы, нажимая на спусковой крючок.

Целился он метко — первый из всадников упал с коня. Остальные, сообразив, что попали под обстрел, повернули назад. Егор пустил пулю им вслед, но она не догнала бегущих, Егор осмотрел убитого, забрал документы: будет свидетельство, что сражался против белых. Захватил и винтовку с патронами.

Теперь они взяли левее, с трудом пробираясь через колючий кустарник. Выехали в долину, переправились через реку, устроили короткий привал: лошадям нужен был отдых.

— Дугар, когда вернешься, в монастыре не показывайся, — наказывал Егор.

Он отсыпал Дугару патронов, вытряхнул из мешка какие-то металлические детали, назначение которых было неизвестно Дугару.

— Бери — пригодится: когда-нибудь непременно будешь водить автомобиль.

Он пытался объяснить еще что-то, но Дугар не понял и половины. Впрочем, главное он понял: Егор дает ему вещи, нужные для машины. Он собрал детали, бережно завязал их в пояс.

— Будешь хорошим шофером, Дугар! — Егор хлопнул его по плечу. — И стрелять учись хорошенько!

Егор вскинул винтовку, сбил выстрелом тонкую ветку и передал оружие Дугару. Тот прицелился, нажал спуск, и на землю неожиданно упала белка.

— Молодец, — похвалил Егор. — Бери уж и револьвер заодно, — мне он теперь ни к чему.

Дугар хотел показать еще, как он метко стреляет, но выстрелы могли привлечь внимание врагов, и Егор сказал:

— Будет. Как бы белые не налетели. Поедем дальше, Дугар.

И снова путь, снова ночевка в лесу, — на этот раз без костра, — снова подъем на рассвете. В полдень остановились на вершине холма. Спешившись, Дугар показал кнутовищем на север.

— Там твой дом, Егор.

Егор засмеялся, принялся тормошить Дугара. Потом они пообедали. Все остатки припасов Дугар сложил в мешок, отдал Егору. Достал из-за пазухи деревянного конька.

— Сам вырезал, когда был маленький. Возьми на память, больше у меня ничего нет.

Егор взял, прикоснулся к игрушке губами, спрятал в боковой карман.

— А теперь ступай, Егор. Там, внизу, русские огороды, сам увидишь.

Дугар вздохнул — вот и пришла пора расставаться. Егор порывисто обнял его, крепко расцеловал в обе щеки. Никто еще не ласкал Дугара, кроме отца. Слезы ручьем хлынули у него из глаз.

— Прощай, Дугар, прощай, друг!

Егор стиснул руку Дугара и пошел прочь.

— Что ты, Егор? Почему коня не берешь?

— Нет, не возьму! — покачал головою Егор. — Лошадь вам самим нужна.

— Погоди! Это ведь твой конь. Отец отдал тебе насовсем. А пешком тебе никак нельзя.

Они постояли еще немного, потом разом вскочили в седла.

— До свидания, Дугар!

— Счастливого пути, Егор!

Они начали спускаться, только теперь уже порознь, в противоположные стороны: их разделила граница. И оба, повинуясь внезапному наплыву чувств, еще раз оглянулись друг на друга.

Дугар запел высоким, ломающимся голосом. Но тут же умолк: не на праздник едет. Он стегнул коня. Куда теперь? Где провести хоть эту неделю? Отец говорил о знакомых аилах к югу от Хубсугула. Да, там живут охотники, кое-кого из них Дугар хорошо помнил. И он повернул коня на юг, ехал до сумерек, избегая больших дорог, переночевал в лесу. Но еды не было вовсе, и голод гнал его к людям. До полудня он терпел, а затем решился завернуть в первый же попавшийся аил. Дорога вывела его к лесистому перевалу. Дугар привязал коня, сел под дерево и не заметил, как уснул. Проснулся он с ощущением острого голода. Не беда, подумал он, жилье должно быть где-то поблизости: ему даже послышалось блеяние овец. И вдруг за перевалом прямо на него выскочили из лесу десятка два вооруженных всадников. Дугар стремительно повернул назад. Вслед ему что-то крикнули. Над головой свистнула пуля. Он выстрелил, не оборачиваясь. Засада! Хоть бы уцелеть! Топот погони приближался. Дугар все нахлестывал коня, и животное, насмерть перепуганное пальбой, храпело и неслось как ветер. Дугар был уже на опушке, когда конь под ним споткнулся и упал. «Убили коня!» — подумал он, высвобождая ноги, и привалился к поваленному дереву. Вылетели на опушку и всадники. Дугар выстрелил в высокого человека, скакавшего впереди всех на крупном рыжем коне. Человек упал. Остальные спешились, прижались к земле, поползли. Дугар выстрелил еще несколько раз, а потом, сколько ни давил на спусковой крючок, в ответ раздавался лишь сухой щелк: Дугар так и не понял, что патроны кончились. Вдруг кто-то камнем навалился сзади; Дугар вскрикнул и потерял сознание.

Первое, что он ощутил, очнувшись, была нестерпимая жажда. В горле пересохло, во рту жгло так, словно внутри полыхал пожар. Он уловил запах махорки, мигом напомнивший о Егоре. Дугар лежал на спине, прямо в глаза ослепительно било солнце. Он попробовал шевельнуться — и не смог: его связали по рукам и ногам. Дугар понял: он в плену. Рядом разговаривали: он повернул голову и увидел несколько человек.

— А! Он, кажется, опомнился, — сказал кто-то по-монгольски и вдруг закричал: — А ну, встать!

Дугара грубо подняли за плечи, поставили на ноги. У костра кружком сидели человек двадцать. Поодаль паслись на привязи кони. Слышалась смешанная, русская и монгольская, речь. «Наверно, белые стакнулись с монголами», — мелькнуло в голове у Дугара. Все замолчали и сурово уставились на пленника. Дугара подвели к огню. Вкусно пахло только что зажаренным мясом. Дугар судорожно сглотнул слюну. От слабости кружилась голова. Молодой монгол, высокий, с узким, продолговатым подбородком, спросил зло и грубо:

— Отвечай, белый выродок, из какой ты части? Где стоят ваши?

Дугар растерялся.

— Ну! — крикнул тот, кто первым заметил, что Дугар пришел в себя. — Говори, белый лазутчик!

Дугар растерялся окончательно.

— Я не белый, — произнес он тихо.

— Ах вот как, «не белый»? Отчего же тогда палил как бешеный?

— Так вы же гнались за мною!

— А почему ты бежал? Почему пустился наутек?

— Я спасался.

— От кого?

— От вас, белых.

Кругом засмеялись. Дугар закусил губу.

— Разве вы люди? Вы волки!

— Ну это еще не известно, кто из нас волк. Не хитри! Отвечай, из какой ты части?

— Что такое «часть»?

— Не валяй дурака! Не хочешь говорить — заставим! Чем скорее скажешь правду, тем лучше для тебя. Кто тебя подослал? Какое у тебя задание?

Дугар подумал: «Это белые хитрят — хотят разузнать про Егора». Он крепко стиснул зубы.

— Так куда же ты ехал, парень?

— Домой.

— Где твой дом?

— Около монастыря Джалханзы-гэгэна.

— Здесь зачем очутился?

— Хотел завернуть к знакомым, к охотникам Хатхыльского караула, к Дамдину, Мэндбаяру.

— А винтовку откуда взял?

Кровь бросилась в лицо Дугара — к его ногам положили винтовку, которую Егор забрал у убитого белого. Он сказал дерзко:

— У белого отнял.

— Так, может, ты красный?

Это спросил монгол, одетый в русское платье.

— Я не белый и не красный, — сердито ответил Дугар.

Страх его рассеялся, голос звучал твердо. Люди у костра заговорили между собой. Одни утверждали, что он глупый мальчишка, другие — что отчаянный хитрец, третьи называли сумасшедшим. Монгол, начавший допрос, подошел ближе.

— Что у тебя в поясе?

Дугар развязал пояс; на землю посыпались металлические детали.

— Что это?

— Это мое!

— Кто дал?

— Один друг, просил сберечь.

— Кто он, твой друг?

— Вы его все равно не знаете.

— А все-таки?

— Я позабыл, как его звать.

— Будет дурить! Скажи лучше, за что ты нашего цирика{29} чуть не изрешетил?

— Я метился не в красного цирика, а в белого.

— Да как же ты узнал, что мы белые?

— Русские — значит белые!

— Не все русские — белые! Ты едва не убил красного солдата, из тех, что помогают нам, монголам.

— А как я мог догадаться, кто вы такие? Лица у всех одинаковые — белые.

— Ну, так слушай: мы не белые. Мы боремся за свободу Монголии. Ты находишься в воинской части западного направления. Мы входим в состав армии Монгольской Народной партии. Эти русские — наши друзья.

Дугар недоверчиво смотрел на монгольского командира. Что же получается? Неужели это и в самом деле красные и цирики Народной партии? Тогда они должны быть такими же хорошими людьми, как Егор.

— А почему вы за мною гнались?

— Мы и не думали за тобою гнаться, ты сам ударился бежать. Так как, ты сказал, зовут твоего друга?

— Егор, — ответил Дугар и прикусил язык.

— Где же он теперь, твой Егор?

Дугар подумал: русский друг уже далеко, можно открыть правду — беды не будет.

— Егор, наверно, уже дома.

— Где он живет?

— В России.

— Он белый?

— Что вы! Красный!

— Ладно, парень. Кажется, ты не лжешь. Садись к огню, напейся чаю.

Дугара не пришлось уговаривать. Он поклонился старшим и сел на лапник. Он глотал горячий, крепкий чай, и огонь внутри затихал. Да, конечно, это красные, иначе едва ли бы они его пожалели. И он рассказал обо всем, что произошло в монастыре.

Когда он кончил, пожилой монгол, сидевший позади, сказал:

— А не сын ли ты охотника Ульдзия?

Все обернулись к нему.

— Вы знаете этого парня? — спросил монгольский командир.

— Он сказал, что едет в Хатхыльский караул, и назвал охотников Дамдина и Мэндбаяра. А Дамдин — мой младший брат. Несколько лет назад этот самый парень — тогда он был еще совсем малец — приехал с отцом к нам. А теперь глядите как вырос.

— Так куда ты все-таки держал путь?

— Я думал переждать несколько дней у охотников, а потом вернуться домой.

— Не врешь?

— Охотник и сын охотника никогда не врет!

— Тогда оставайся с нами. Хочешь сражаться против белогвардейцев, врагов твоего Егора?

— Хочу! Только сперва верните мне оружие и вот эти железные штуки. Мне подарил их друг.

После короткого совещания командиры вынесли решение: парень говорит правду, надо вернуть ему оружие.

— Но смотри: если соврал, не сносить тебе головы!

Дугар получил назад свою винтовку и гайки. Рад он был бесконечно.