Наступила весна, и хотя утрами все еще ветрено и морозно, днем по речному льду текут рыжие ручьи; клочья тумана, зацепившиеся за голые ветви, кажутся прозрачными цветами. Невдалеке от берега, густо заросшего кустарником, на зимнем стойбище стоят четыре юрты. Из открытых тоно{1} поднимается чуть заметный, бледно-голубой дымок. За речною долиной, совсем близко, уходят в небо высокие, покрытые лесом горы. Следы старых стойбищ встречаются на этом берегу часто. Место, где стоят четыре юрты, уже давно зовется хотоном{2} старого Ульдзия. Ульдзию за пятьдесят. Это крупный мужчина с суровым взглядом. Волосы на затылке собраны в короткую косичку, широкие плечи заметно сутулятся. Здесь он родился, вырос и состарился. В семье было много детей, но все братья и сестры как-то неприметно исчезли из жизни Ульдзия: кто умер в детстве, кто ушел искать счастья в чужих краях, да так и не вернулся назад. Хранить родной очаг выпало на долю Ульдзия. Жил он со стариками родителями и средства к существованию добывал охотой. Потом старики умерли, и Ульдзий остался один на свете. За ним утвердилась слава необыкновенно удачливого охотника; впрочем, и отец его в свое время слыл хорошим охотником. Похоронив родителей, Ульдзий несколько лет прожил бобылем и вдруг бесследно исчез. Сперва думали, что он охотится где-то в таежной глуши, но миновала зима, подошла к концу весна, а он все не возвращался. Юрта Ульдзия покосилась, едва не падала; и соседи задумались, а не сложить ли ее, не пожертвовать ли монастырю? Но если Ульдзий вернется — что тогда? Без крова останется! После долгих споров сошлись на том, чтобы юрту разобрать и сложить подле другой какой-нибудь юрты. Бежало время; Ульдзия и вспоминать перестали, считали, что он давно погиб. Но спустя пять лет он внезапно вернулся, и вдобавок не один, а с крошечным ребенком на руках. Глаза охотника глядели угрюмо, вдоль щек залегли глубокие морщины. Никому не рассказал Ульдзий, где пропадал так долго. Он поселился в шалаше и принялся выкармливать сына козьим молоком.

Нелюдимом вернулся Ульдзий: к соседям не ходил и к себе не звал. Стали поговаривать, что это, дескать, и не Ульдзий вовсе — Ульдзий, мол, давно умер, — а тут злой дух в его обличии. А еще говорили, что Ульдзий спутался с ведьмой; всякий знает, что мальчик, рожденный ведьмою, вырастает человеком, а девочка — тоже ведьмой, — вот кое-кто и полагал, будто Ульдзий сумел отнять у ведьмы сына и вернуться к людям.

Ульдзий купил коз, но в общее стадо их не пустил, а держал возле своей юрты. Когда все соседи, с переменою времени года, откочевывали в иные места, он оставался на прежнем месте. Так прошло несколько лет. К странностям Ульдзия привыкли, и разговоры о нем постепенно прекратились. Между тем мальчик подрос. У него были живые глаза, так же крепко сбитое, как у отца, тело. За бойкий нрав все ребятишки в аиле{3} звали его атаманом. Заново сблизился с людьми и сам Ульдзий. Мастер он был песни петь, и его часто приглашали на разные празднества — на пиры, на свадьбы. Он никому не отказывал, но непременно брал с собой сынишку. Как-то раз на торжестве у одного богача по случаю первого острижения волос его дочери{4} Ульдзий, захмелев, начал рассказывать, сколько горя пришлось ему вынести на чужбине. С того дня Ульдзия перестали бояться вовсе, и он крепко подружился с земляками. Вот о чем рассказывал он тогда.

В ту зиму, когда он не вернулся на родное стойбище, Ульдзий и правда охотился в тайге и, неприметно для себя, забрел во владения вана Дурэгча. Там он и остался на зиму. А зимою повстречал и полюбил красивую девушку, дочь тайджи{5}, и вошел зятем в богатую семью. Работы он не боялся — любое дело было ему по силам в ту пору. Любовь жены с лихвою вознаграждала его за все. Но счастье оказалось недолгим: молодая жена умерла родами, оставив после себя здорового сына. Жестокая судьба, погубившая жену, была не слишком благосклонна и к мужу: в смерти дочери теща винила Ульдзия — охотника, бродягу… Не в силах терпеть незаслуженные укоры, Ульдзий в один прекрасный день подхватил на руки ребенка и, бросив все, направился в родные края.

Когда сын подрос еще немного, Ульдзий стал оставлять на него нехитрое хозяйство и уходил в лес на охоту. В одиночестве мальчик скучал, а когда возвращался отец, становился своеволен и упрям. Тогда забросил Ульдзий охоту, выменял дорогие шкурки на скот и пустил скот в общее стадо. Только несколько лет спустя стал он снова наведываться в лес, но теперь уже вместе с Дугаром.

Сын взрослел, и такой ладный вырос молодец, что мысленно Ульдзий уже нянчил внуков. А Дугар часто повторял, что всю жизнь будет жить с отцом и заботиться о нем. Соседи говорили Ульдзию:

— Это бог послал тебе такого сына — в награду за все земные горести.

И сам отец не мог теперь нарадоваться на Дугара. Юноша вырос смелым, прямым и на редкость добрым. У него было красивое смуглое лицо, сильные руки и ноги. Казалось, выйди он один на медведя — одолеет зверя. В каждой семье, где были дочери, охотно назвали бы Дугара зятем. Но Ульдзий считал, что придет время, и сын сам выберет себе подругу.

Однажды невдалеке от юрт залаяли псы. Все население маленького аила высыпало наружу: времена были тревожные, малейший шум приводил аратов{6} в волнение. По долине во весь опор, не щадя лошади, мчался всадник. Не подобает такое рачительному хозяину в весеннюю пору, когда кони и прочий скот, отощав и ослабев за зиму, нуждаются в заботе и уходе. Копыта коня скользили по льду, но и угроза падения, по-видимому, не смущала конника.

Он был уже совсем близко; араты узнали Санжа. Подскакав вплотную, он туго натянул поводья, но в первый миг не смог вымолвить ни слова от волненья.

Наконец он сбивчиво заговорил, показав рукою на горы:

— Там!.. Если бы вы знали, что там делается!.. Боже, спаси нас!

Санж сильно закашлялся и умолк. К нему подошел старый Ульдзий. Взяв коня под уздцы, он спокойно посоветовал:

— Не спеши, Санж, переведи дух. — Санж хотел было пришпорить коня, но Ульдзий не выпустил узды. — Сперва расскажи, в чем дело.

— Спасайтесь… Все спасайтесь… Беда… — выдохнул Санж.

— Будь так добр, Санж, — настаивал Ульдзий, — объясни ты нам толком, что за беда стряслась?

— Два чудища какие-то, вроде как бегущие юрты, с диким ревом промчались сейчас по дороге прямо в монастырь гэгэна{7}! Конец света настал, помяните мое слово!

Ульдзий отпустил повод, и Санж поскакал дальше, щедро потчуя псов ударами плети. Араты выжидающе смотрели на Ульдзия.

— А ну-ка, сынок, вынеси наши берданки, — сказал он Дугару. И, обращаясь к аратам, добавил: — На всякий случай спрячемся пока в ивняке на берегу.

Все поспешно оседлали коней и двинулись следом за Ульдзием. Ульдзий отыскал в ивняке местечко посуше. Дугар залез на самое высокое дерево и внимательно осмотрелся. Ничего подозрительного, однако, он не заметил, и отец велел ему спуститься. Наказавши всем сидеть тихо, Ульдзий набрал сухих веток и разжег небольшой костер. Прятаться от неведомой опасности им не впервой… Тревожной весной года Белой Курицы{8} гамины{9}, русские белогвардейцы, — кого только не было на монгольской земле! Спасая жизнь, часто приходилось аратам скрываться в дебрях, в глуши. Дней десять назад наехал на их аил белый разъезд и устроил настоящий погром. Жизни, правда, никто не лишился, но скольких овец и коз не досчитались пастухи в своих отарах! С тех пор начали прятать скот в падях и оврагах. Ульдзий теперь с самого утра загонял коров в Западную падь, а овец — в излучину речной долины, густо заросшую травой. По его совету все съестное араты стали держать в сарайчиках: вырыли там погреба и набили льдом — чтобы припасы сохранялись подольше. Так что остерегаться оставалось только за собственную жизнь.

Дугар снова забрался на дерево. Ребятишки беспечно шумели в зарослях, и парень сердито на них покрикивал. Они унимались на время, но вскоре вновь затевали возню.

В полдень заворчали собаки, и из-за деревьев появился все тот же Санж. Собственного пристанища он не имел и без конца разъезжал от аила к аилу. Пожалуй, не нашлось бы во всей округе такого места, где бы Санж не побывал по нескольку раз. Был он наслышан обо всем на свете, и потому в любой юрте его принимали как желанного гостя. Санж спешился и сел к костру.

— Скажите, Санж-гуай{10}, как они выглядят, эти чудовища, которых вы видели? — спросил Дугар, свешиваясь с дерева.

— А, это ты! Караулишь, паренек? — поднял голову Санж. Он вытащил трубку с деревянным чубуком, набил ее табаком и раскурил от уголька. — Утром собрался я в монастырь. Выехал на дорогу, вдруг мой конь заржал и словно чего-то испугался. Насилу я его успокоил, и только поехал дальше, как загремел гром. Весной в эту пору всегда гром грохочет. Я еще подумал: ну, гремит, значит, лето не за горами. Тут снова загремело. Конь вздрогнул и на дыбы — я едва в седле удержался. Тут я и поглядел на небо, а там — ни облачка! А грохот все ближе и словно по дороге надвигается. Свернул я в сторону, оглядываюсь и вижу: с восточного перевала спускаются два чудища, Огромные, сперва я их чуть было за сарлыков{11} не принял. Присмотрелся — нет, не сарлыки. И как будто за мною гонятся. У меня душа в пятки ушла. Закрыл я глаза и думаю: будь что будет. Да только они промчались мимо и повернули к монастырю. Никогда еще не видывал таких зверей, клянусь! Грохочут, рычат, фыркают, а до чего резвые — никакому скакуну не угнаться! В один миг пронеслись, и след простыл. Что им нужно в монастыре? Уж не темная ли сила какая-нибудь их наслала? Что теперь будет?

Санж умолк. Араты испуганно переглядывались.

— Ну и времена настали! — снова заговорил Санж. — Китайские войска заняли Ургу{12}, нашего богдо-гэгэна{13} в тюрьму посадили. Потом, правда, пришел с севера слуга белого царя, барон Унгерн, прогнал китайцев и освободил богдо. А гамины отступили в Кяхту{14}.

— Скажите, Санж-гуай, — подал голос какой-то юноша, — вот иногда слышишь: «Белые, белые!» — а кто такие эти белые, никто толком не знает…

— Я тоже не знаю. Говорят, еще красные есть. Красные — русские. Большевики. Безбожники, наверно. Наши монголы — всего десяток-другой, не больше, — объединились вместе, Народной партией себя называют. Вот они и послали к этим красным — помочь просят. Э-э, да что говорить! Всё в мире вверх дном перевернулось! Разве это жизнь, когда человек не может ночью спокойно спать в своем доме! — Санж выбил трубку и поднялся. — Ну, мне пора. Знакомый гэлэн{15} из Восточного хотона ездил в монастырь. Наверняка он разузнал, что там произошло.

Санж вскочил в седло и уехал так же внезапно, как появился.

Дугар спрыгнул на землю. Уже спускались сумерки, и Ульдзий сказал:

— Давайте вернемся домой. Эти чудища скорей всего привиделись нашему Санжу, а на самом деле их и нет вовсе. Иначе за целый день мы бы непременно услыхали про них что-нибудь новое.

Араты покинули заросли ивняка и направились домой. Едва они выехали на дорогу, как навстречу попался гэлэн Гэндэн.

— Вы уже возвращаетесь? А я к вам с новостями.

Араты окружили Гэндэна.

— Из Урги к нашему гэгэну приехали двое русских на каких-то невиданных повозках. В монастырском поселке все перепугались насмерть, а русские стали нас успокаивать, и сам гэгэн сказал, что эти удивительные повозки сделали люди — нарочно, чтобы на них ездить.

Араты облегченно вздохнули. Только теперь каждый почувствовал, как он проголодался, и заспешил к себе в юрту.

«Интересно, что это за повозка, которую ни лошадь, ни корова не тянет? Вот бы на нее взглянуть!» — всю дорогу размышлял Дугар.

* * *

Ослепительно сверкали на солнце золотые ганжиры{16} в монастыре Джалханзы-гэгэна{17}, тихо позвякивали на ветру бесчисленные колокольчики.

Лама{18}, наставник старого Ульдзия, занемог, и Ульдзий послал к нему Дугара отвезти свежей баранины. Дугар поехал с большой охотой: он надеялся посмотреть на удивительные повозки. У ламы он не мог спокойно напиться чаю — не терпелось побродить по монастырскому поселку и отыскать «чудища». Ведя коня в поводу, он пошел прямо к двору гэгэна. Настал час богослужения, на улице было безлюдно. У ворот Дугар остановился, прильнул к забору и сквозь щелку увидел: стоят два прямоугольных ящика, у каждого по четыре колеса. До чего интересно! Но как же они передвигаются? Послышался скрип массивных ворот. Дугар испуганно отпрянул. Толстый лама в коричневом дэле{19} недовольно покосился на Дугара.

— Ты что это здесь выглядываешь?

— Ничего. Просто смотрю на повозки, — растерянно пробормотал Дугар и хотел было идти, но лама знаком велел ему подождать.

Он внимательно осмотрел юношу с головы до ног, и сердитое выражение его лица смягчилось.

— Откуда ты, паренек?

— С Северной реки.

— Чей ты сын?

— Охотника Ульдзия.

— Ах, вот как! Я знаю твоего отца. Хороший сын у него вырос, как я погляжу. Ну что же, если тебя интересуют эти повозки, идем со мной, я покажу их тебе поближе.

Дугар поспешно привязал лошадь, с замирающим сердцем последовал за ламою. Первое, что бросилось в глаза на дворе, была огромная белая юрта с красной отделкою, — по-видимому, жилище самого гэгэна. Чуть поодаль стояли еще три юрты, поменьше (в одной из них, объяснил лама, готовили пищу), а в левом углу двора теснилось несколько деревянных флигелей. Лама повел Дугара в юрту. Сладкий запах можжевельника и курительных свечей поплыл навстречу Дугару, кружа ему голову. Лама подал Дугару пиалу с чаем.

— Давай познакомимся. Я — домоправитель у гэгэна. Из Урги приехали белые офицеры, привезли гэгэну приглашение вернуться в столицу. Их повозки так и манят к себе любопытных — прямо отбою нет. Ты парень, как видно, здоровый, крепкий. Хочешь, я возьму тебя в сторожа к этим возкам? Сторожить будешь не задаром: плату положу — останешься доволен. Доху тебе дам — не замерзнешь.

Дугар был не в силах отказаться. Лошадь он отправил назад с попутчиками, которые возвращались домой, а отцу просил передать, что пока побудет в монастыре.

Ночью Дугару предстояло караулить повозки, а днем — пилить и колоть дрова для русских офицеров. Видеть русских ему уже случалось и прежде: как-то раз в тайге на охоте они с отцом встретили русского охотника. Может быть, именно поэтому Дугар без страха переступил порог деревянного флигелька и опустил на пол охапку дров. Двое людей о чем-то горячо толковали на непонятном языке. На Дугара они не обратили никакого внимания. Дугар набил печку дровами и затопил, исподтишка поглядывая на русских. Одеты они были совсем не так, как тот охотник в тайге. Один, высокий, с револьвером на боку, человек уже в летах, показался Дугару очень сердитым. Другой, приземистый, светловолосый и совсем молодой, то и дело приглаживал рукою вьющийся чуб. В комнате было так накурено, что у Дугара даже слезы выступили на глазах. Подле окна стоял мужчина со скуластым лицом. Дугар заметил его, когда тот спросил с легким бурятским акцентом:

— Ты, парень, здешний?

Дугар кивнул и вышел из дома. «Это, конечно, бурят», — подумал он.

Работа у Дугара была нехитрая — заготовить дров, подмести двор, истопить во флигеле у русских печку, принести воды из колодца. Но за этими несложными делами проходил целый день. Вечером, после ужина, домоправитель гэгэна вручал ему толстую дубинку и ставил в воротах на караул.

— Смотри, не усни, — наказывал он, — и никого не впускай. Если будет что неотложное, буди меня.

На дворе быстро темнело, на черном небе зажигались яркие искры звезд. Ветер крепчал, под дэл прокрадывался холод. Очертания флигелей и юрт медленно расплывались в темноте. О чем только не думалось в это время Дугару!.. Не один раз за ночь подходил он к диковинным повозкам, чтобы получше их разглядеть. Да много ли во тьме увидишь? Вплотную подойти боязно, а чтобы рукою дотронуться — об этом он и думать не смел. Но вот однажды, косясь на слабо освещенное окно русского флигеля, он преодолел свой страх, протянул руку и тотчас отдернул. Как ни коротко было это прикосновение, Дугар ощутил под пальцами холодок металла. Так это просто холодное железо! Как же оно оживает, приходит в движение? Мало-помалу Дугар осмелел и стал ощупывать повозки все чаще. Теперь ночи проходили почти незаметно. Едва начинало светать, он возвращался к воротам. Слабая полоска розового света разгоралась на востоке, возвещая наступление дня. Как-то ранним утром двери флигеля распахнулись, и на крыльце появился маленький русский. Увидев Дугара, он удивился и двинулся прямо на него. Парень попятился. Что он задумал, этот русский? Вдруг возьмет да застрелит Дугара из револьвера? Но в лице русского не было и намека на угрозу. Наоборот, подойдя ближе, он улыбнулся и приветливо сказал по-монгольски:

— Сайн байна уу? Здравствуй!

— Здравствуйте! Почему вы встали так рано? — спросил Дугар, мигом забыв все свои страхи. — Вы говорите по-монгольски?

Но русский не понял; он покачал головой, снова улыбнулся, подмигнул Дугару и вдруг с губ его сорвался свист — настоящая песнь жаворонка. Вышел из своей юрты лама-домоправитель и позвал Дугара. Дугар оставил подле юрты свою колотушку и доху и, еще раз оглянувшись на русского, пошел на зов.

— Ну как, сон не сморил тебя ночью? — спросил лама, щуря и без того узкие глаза. — Выпей чаю да ложись.

До чего же вкусен чай с молоком и салом! И лепешка недурна. После завтрака Дугар лег, не раздеваясь, на войлочный коврик у двери. Проснулся он оттого, что лама тянул его за полу дэла.

— Проснись, парень, не то всю жизнь проспишь.

Дугар вскочил и вышел из юрты. И впрямь он спал долго — уже настал малый полдень{20}. Лама подвел Дугара к сваленным на земле бревнам и велел распилить их и наколоть дров. Пила и топор лежали рядом.

Дугар принялся за работу. Припекало солнышко, снега на дворе почти не было, только на поленьях наросла толстая ледяная корка. Пила с визгом скользила по льду, а если наталкивалась на сучок, то и вовсе срывалась, и Дугар едва успевал отдернуть руку. Время шло, а дело почти не подвигалось. Дугар приуныл, но работы не бросал, Пронзительно визжала пила, белые опилки оседали на лице и одежде.

— Сынок, поди-ка сюда, — раздался из юрты голос домоправителя. Дугар бросил пилу, вошел в юрту, и сердце у него радостно забилось — он увидел отца. Дугар считал себя совсем взрослым, а потому не бросился к отцу, а степенно поздоровался и сел рядом.

— Хороший сын у тебя растет, Ульдзий, — принялся расхваливать Дугара лама, — вот уже у самого гэгэна ворота караулит.

— Да, — соглашался Ульдзий, — повезло Дугару… Смотри, сынок, исправно неси службу, и бог не оставит тебя своими милостями.

Отец пробыл недолго, вдруг заторопился домой. Лама дал Ульдзию гостинцев — лепешку гавжи{21}, немного печенья. Отец смиренно благодарил, низко кланялся, едва не расшибая лоб об пол. Дугару наказал напоследок:

— Слушайся, сынок, благодетеля: в такое смутное время всего надежнее быть поближе к богу.

Дугар проводил отца до коновязи и вернулся к своему занятию. Но едва он взялся за пилу, появился домоправитель.

— Знаешь что, сынок, брось пилить для русских. По мне, пусть они все от холода околеют. Снеси им во флигель охапку да ступай наколи дровец для меня.

* * *

Ночью лужи замерзли, и Дугар скользил на ногах по крошечным ледяным озерцам — все-таки веселее время бежит, — но с рассветом чинно вытягивался у ворот. Так прошло дней десять. Кругом все было спокойно, и юноша, окончательно освоившись на новом месте, забирался ночью в повозку и дремал. Тогда днем ему не так хотелось спать за работой. Он приносил дрова во флигель и, если видел там высокого зеленоглазого офицера, быстро растапливал печку и уходил. Но чаще в доме бывал другой, тот, что пониже, и у него с Дугаром завязывался разговор. Русский знал несколько монгольских слов и, объясняясь, усердно помогал себе жестами. Бородатый бурят-переводчик обычно курил в дальнем углу или храпел на своей кровати. Кто были эти люди, приехавшие издалека в глухой монастырь, Дугар не знал. Да и, сказать по правде, не это занимало тогда его мысли. Повозка — или машина, как называли ее русские, — владела всеми думами Дугара. Он уже знал о машинах немало. У каждой впереди два выпуклых стеклянных глаза, внутри слева — какая-то круглая черная штука. А где прячется волшебная сила, которая движет машиною? Ему так хотелось увидеть, как машина побежит! Но, увы, русские на своих машинах не ездили; только подходили к ним время от времени и, подняв спереди крышку вроде железной дверцы, долго копались внутри. Дугар издали молча наблюдал за каждым движением русских.

Светловолосый просыпался раньше других и выбегал во двор, чтобы поразмяться. Всякий раз он подходил к Дугару и брал его за плечи, словно приглашая побороться: но Дугар стеснялся. Русский показывал пальцем на какой-нибудь предмет, и Дугар называл его по-монгольски, а тот старательно повторял. Иногда, подойдя к Дугару, он выговаривал целую короткую фразу: видимо, его учил переводчик. Если Дугар понимал, русский удовлетворенно смеялся. Однажды русский спросил у Дугара, как его зовут.

— Дугар, — повторил русский. — Хорошее имя. Он указал на себя: — А я Егор.

— Егор — хорошее имя, — повторил Дугар, в свою очередь, и оба громко расхохотались. Егор даже в ладоши захлопал. Теперь они могли называть друг друга по имени. Иногда Егор называл предметы по-русски, и Дугар запоминал непокорные русские слова. Так тянулись дни, оживляемые лишь этими недолгими беседами.

* * *

Дугар колол дрова. Он загнал топор так глубоко, что долго не мог вытащить. Пока он бился над поленом, кто-то тихонько его окликнул:

— Дугар!

Он поднял голову. У машины стоял Егор и жестами приглашал его подойти. Дугар забыл про топор и стремглав бросился к Егору. А тот творил чудеса. В нос машины он вставил длинный стержень и несколько раз рывком его повернул. В ответ машина громко фыркнула и мелко, с глухим ворчанием, задрожала. Дугар замер на месте. А Егор открыл дверцу сбоку и сел на мягкую подушку. Машина громко рычала, запахло чем-то острым. Егор поманил Дугара к себе, но ноги у парня словно приросли к земле. Дугар даже зажмурился от страха. На шум из юрт повыскакивали люди и следили за Егором на расстоянии. Дугар приоткрыл один глаз — машины не было! Она исчезла. Дугар только и заметил, как что-то мелькнуло в воротах. Он бросился следом — а машина уже тут как тут, возвращается! На этот раз Дугар успел рассмотреть, что Егор крутит круглую черную штуку. Описав по двору круг, машина остановилась, и грозное рычание смолкло. Егор выскочил и погладил машину по боку: «Вот и отлично!» Дугар облегченно засмеялся, подошел ближе.

Егор похлопал его по плечу, вынул портсигар и закурил длинную русскую папиросу. Потом присел на плоский камень, задумался… «Пусть еще кое-где в падях лежит снег, а все-таки уже весна. Как хорошо сейчас там, на родине. Прилетели с юга первые птицы, вот-вот тронется лед на Ангаре. Ах, Сибирь, Сибирь, незабвенный край!..» Увидел Дугар, что охватила Егора грусть. Каким-то чутьем парень угадал, отчего вдруг так помрачнело улыбчивое лицо его приятеля, мучительно поискал знакомые русские слова, не нашел и сказал по-монгольски:

— Егор, у вас дома тоже хорошо!

Он поднял кверху большой палец в точности так, как это всегда делал Егор.

Егор улыбнулся. Выходит, парнишка разгадал его тоску. Он показал на лес, на траву, на небо, и Дугар называл их по-монгольски. А потом, в свою очередь, Егор повел Дугара к машине и заставил повторять за собой: колесо, руль…

— Ваша родина от нас далеко? — спросил Дугар.

Он повторил свой вопрос много раз, Егор не понимал. Он только беспомощно улыбался и качал головой. Дугар подумал: как жаль, что они еще так плохо понимают друг друга. Егор отстегнул револьвер. Дугар испуганно отпрянул.

— Да не бойся; ты, Дугар, друг! Я хочу научить тебя стрелять. Целиться надо вот так. — Он вскинул руку. — Теперь попробуй ты!

Как ни был испуган Дугар, в нем заговорил охотник, и он, хотя и с опаской, взял револьвер. Оружие оказалось неожиданно тяжелым.

— Смотри, заряжают его вот так, а чтобы выстрелить, надо нажать на этот крючок. Ну и хорошо, ну и отлично, — приговаривал Егор, замечая, что Дугар забыл свой страх и уже безбоязненно поднимает револьвер на уровень глаз и целится в макушку дерева.

Оба до того увлеклись, что не заметили, как их окружили любопытные.

— Покатать тебя на машине, Дугар?

С замиранием сердца последовал Дугар за Егором. Хлопнула дверца, Егор с силой рванул на себя какую-то металлическую палку, и машина двинулась с места. В первое мгновение Дугар от испуга зажмурился, но тут же открыл глаза. Необыкновенная радость наполнила все его существо, вытеснив всякую робость. Дугар впился глазами в руки Егора, которые выделывали какие-то странные, непонятные движения. И, видимо, покоряясь этим движениям, машина то плавно поворачивала, то объезжала рытвины и глубокие ухабы на дороге. Дугар и не заметил, как они вернулись назад и въехали в ворота. Егор остановил машину, и Дугар неохотно вылез. Потом Егор открыл какой-то ящик в задке машины. Дугар увидел мотки провода и мелкие железки, неизвестно для чего предназначенные. Но вот Егор поднял переднюю крышку, и из-под нее вырвался горячий пар. Дугар весело засмеялся: выходит, машина похожа на живого человека — тоже не может обойтись без горячего чая.

— Дугар, а Дугар! — раздался позади сердитый голос домоправителя. — А ну, ступай сюда!

Чувствуя за собой вину, — он не успел наколоть дрова, — ожидая выговора, Дугар нехотя подошел.

— Ты жив? Я уже думал, конец нашему Дугару! Разве можно так пугать старика! Мы все перепугались, даже сам гэгэн. Я запрещаю тебе водиться с этими безбожниками-русскими. Ничего хорошего у них на уме нет! Как бы еще и тебя на грех не навели.

Дугар смолчал, но в душе с ламой не согласился: ничего дурного в поступках Егора он не видел.

Вечером он принес во флигель дрова: бурята-переводчика не было, а русские разговаривали очень громко, почти кричали друг на друга. Дугар возился у печки, наблюдая за спорящими краешком глаза. Глаза Егора ярко блестели, а его долговязый товарищ смотрел угрюмо. «Наверное, бранит Егора из-за меня», — подумал Дугар и пожалел друга.

* * *

Стояла середина апреля, но по ночам все еще лютовал мороз. Однажды среди ночи повалил густой снег. Он слепил глаза, набивался за воротник, и Дугар, спасаясь от ненастья, забрался в Егорову машину. Ну и метель! Такая и юрту сдуть, и ограду повалить может! На мгновенье пришло ему в голову, что как раз такая погода для воров самое раздолье, но он поспешил прогнать эту мысль: кто в этакую метель решится высунуть нос наружу?

Дугар натянул доху на голову и крепко уснул под завывания ветра.

Вдруг его рванули за руку. Голова словно обо что-то ударилась. Солнце ослепило Дугара. Что это, сон? Ведь только что мела метель! Он хотел поднять голову — и не мог; так сильно она кружилась.

Ему чудилось, будто он падает с высокой горы, будто ему запорошило глаза и он плохо видит. Он попытался протереть глаза рукавом, и только тут проснулся. Дугар выскочил из машины и сразу увидел и ламу, и двоих русских, и бородатого переводчика, и послушника гэгэна. Лица у одних были растерянные, у других сердитые.

Дугар почувствовал на щеке что-то горячее, схватился за щеку — кровь… Снова, как перед пробуждением, закружилась голова: Дугар с трудом удержался на ногах. Высокий русский что-то кричал, размахивая маузером.

— Что ты натворил, Дугар! — сказал домоправитель гэгэна. — Покуда ты спал, в другую машину забрался вор, утащил сапоги да еще и бумаги какие-то.

Дугар отчаянно перепугался, умоляющим взором смотрел на разгневанного офицера. Пощечина обожгла другую щеку. Дугар пошатнулся, сжался, готовясь к самому худшему. И вдруг он вспомнил: ведь его всегда считали таким сильным, что хоть и на медведя выходи! Нет, он не даст забить себя насмерть, хотя вина его и в самом деле велика. Когда офицер замахнулся для нового удара, Дугар неуловимым движением перехватил его руку, с силою рванул на себя и в сторону. Долговязый едва на ногах удержался.

— Опомнись, сынок! — пронзительно закричал лама.

Дугар разжал руки, и в тот же миг офицер выхватил маузер. Но Егор успел предупредить неминуемое: пуля ушла в землю, никого не задев. Толпа кинулась врассыпную. Долговязый подмял Егора под себя, и, увидев это, Дугар бросился на помощь. Он вцепился в своего обидчика, пытаясь оттащить его от Егора.

— Что здесь происходит? Остановитесь немедленно, — раздался рядом голос.

Дугар оглянулся и обомлел — перед ним стоял сам Джалханза-гэгэн. Парень мгновенно упал ниц; оба русских тоже прекратили драку, поднялись на ноги и почтительно поклонились гэгэну. Джалханза недовольно посмотрел на них.

— Почему звучат выстрелы? Кровь пролить надумали?

Все молчали.

— Если кругом смута, это не значит, что надо устраивать смуту в моем монастыре. Я не желаю, чтобы рядом с моим жилищем проливалась человеческая кровь.

Бурят перевел.

— Караул усилим. Вполне понятно: парень не может бодрствовать ночь за ночью. Мы дадим ему сменщика. Слышишь? — повернулся он к своему эконому. — Нынешним вечером поставь нового караульщика. — И, снова обращаясь к русским, гэгэн продолжал: — Очень сожалею, что в моем доме произошел такой прискорбный случай. Мы распорядимся отыскать вора. А не найдем — постараемся возместить ущерб. Я кончил.

Неторопливо, величественно гэгэн двинулся прочь. Русские поклонились ему вслед, а простертые на земле монголы шептали молитвы: гэгэну воздавались божеские почести. Егор подошел к Дугару, вытер ему кровь со щеки. Указывая пальцем на удаляющегося офицера с маузером, сказал гневно:

— Дрянь, а не человек!

Да, Дугар и сам понял, что это за птица. Не подоспей вовремя гэгэн, неизвестно, как бы все обернулось. Долговязый ни за что не простит Дугару! Может, бросить монастырь и вернуться к отцу? Егор пошел к себе во флигель, а Дугар продолжал стоять на месте как вкопанный. Из флигеля доносились громкие крики спорящих. Если бы не Егор, лежать бы сейчас Дугару с пулей в сердце. Нет, нельзя уходить, бросив Егора одного!