Степь и горы оделись в желтое — пришла осень. Взметая над степью пыль, подул мягкий осенний ветер. Клубится пыль и за колесами почтовой машины, пересекающей степь. В машине с десяток пассажиров, большею частью школьники, едущие в город на учебу. Они смеются, шутят, угощают друг друга домашним печеньем, сушеным творогом. Дугар сидит, привалившись спиной к кабине, бережно держит на руках сына. Он наблюдает за школьниками и едва приметно улыбается.

После разгрома банды Тугжэ Дугара отпустили из отряда, и, по совету Даша, он подался в столицу. Его тещу заботливый водитель посадил рядом с собой в кабину. Наметанным шоферским глазом Дугар замечает: два года назад здесь пролегала лишь узкая тропа, а теперь — широкая дорога. Если бы все оставалось по-прежнему, то и его машина накатывала бы своими колесами эту дорогу! Дугар узнавал знакомые места, и сердце взволнованно билось. Кто-то затянул песню:

Остальные дружно ее подхватили. Машина въехала на крутой пригорок.

— Улан-Батор!

Все повскакали с мест. У Дугара дрогнули губы, когда он увидел город, окутанный синеватою дымкой. Там, в этом городе, довелось ему изведать и великое счастье, и великое горе.

Высоко в небе поднялись золоченые кровли монастырей… Если бы тогда они с тещей позвали к Насанху не ламу, а настоящего врача, любимая его сегодня была бы жива. Почему он сразу не решился прогнать этого знахаря-шарлатана?

В излучине Толы поднималась большая стройка. Все чаще попадались навстречу легковые автомобили, они проносились мимо, отчаянно сигналя, в клубах едкой пыли.

Дугар погрузил пожитки в извозчичью коляску, усадил тещу и сына. Для самого места не хватило. Когда проезжали мимо их прежнего двора, Дугар не удержался и заглянул: чисто подметено, стоят незнакомые юрты.

— Куда ехать-то? — спросил извозчик нетерпеливо.

— Прямо и направо, — ответил Дугар: на первых порах он решил остановиться у Базара.

Расплатившись с извозчиком, вошли в калитку. Собаки, которых он оставил на попечение Базара, узнали хозяина и с громким визгом бросились ему под ноги, а он их гладил, гладил… Из юрты выглянула молодая женщина, вскрикнула испуганно, снова исчезла; тут же показался Базар и, широко расставив руки, бросился к Дугару. Потом он подхватил на руки маленького Ульдзийсурэна, но тот потянулся к бабушке. Опять появилась молодая женщина, встала в дверях юрты. Дугар всмотрелся повнимательнее и с удивлением узнал Дэлгэр.

— Неужели это ты, сестренка?

Она смущенно приблизилась; Дугар пожал робко протянутую руку.

— Что же мы тут стоим? — воскликнул Базар. — Входите, дорогие мои, входите! От радости я вовсе голову потерял.

В юрте все было по-старому, добавилась только новая кровать да пара деревянных сундучков.

— А мы вас всегда ждали! Так я и представлял себе, что в один прекрасный день вы появитесь внезапно у нас, — сказал Базар. — И все-таки надо было предупредить телеграммой — я бы вас встретил.

Дэлгэр хлопотала возле печки — заваривала свежий чай. «Когда они успели пожениться?» — подумал Дугар. Вдруг Дэлгэр обернулась к нему:

— Почему вы нам ничего не писали?

— Некогда было, сестренка, воевал я, — ответил Дугар. — Скажи лучше, отчего у твоего мужа рубец на голове. Верно, в аварию попал? Хорошо еще, что целы остались глаза.

— Обо мне — после, — вмешался Базар. — Расскажи, Дугар, как ты жил?

— Что там рассказывать! Жил, как все. Сперва работал в Хатхыле, грузил товары на кооперативном складе. Потом — недолго, правда, — возил секретаря горкома. А потом встретил Даша, — ты его знаешь с моих слов, — и ушел с ним вместе воевать против мятежников. Теперь отпустили — вот и вернулся в Улан-Батор.

— А ведь я тоже воевал, в Ара-Хангайском аймаке, — сказал Базар.

— Удивительно, как мы с тобою не встретились!

— Давайте-ка пить чай, — предложил Базар, доставая для маленького Ульдзийсурэна печенье и конфеты.

Мальчик уже освоился и отлично чувствовал себя на коленях у Базара.

— Дэлгэр, а ты работаешь на прежнем месте?

— Нет, я теперь учусь.

— Где?

— В педагогическом училище.

— Так, так. Ну, а ты почему не рассказываешь, как воевал в Ара-Хангае, Базар?

Базар смутился и поспешил перевести разговор на другую тему. Вопрос, который так и вертелся у Дугара на кончике языка, вырвался наконец сам собой.

— Отчего ты ни слова не скажешь про Егора? С ним ничего не случилось?

Глаза у Базара мигом потухли. Дугар перевел взгляд на Дэлгэр — молодая женщина едва сдерживала слезы.

Дугара словно ударили в самое сердце. Он придвинулся вплотную.

— Что с ним случилось? Говори! — потребовал он, чувствуя, как мертвеют и перестают слушаться губы.

— Нет больше на свете нашего дорогого Егора, — еле слышно прошептал Базар.

Он откинул голову, слезы текли у него по щекам.

— Врешь, Базар! — отчаянно закричал Дугар, понимая, что это правда. — Скажи скорее, что ты солгал!

Обеими руками он схватил Базара за плечи, тряс его так, что голова парня беспомощно моталась.

— Нет, не лгу, — сказал Базар, переводя дыхание, когда Дугар наконец выпустил его.

Словно ища помощи, Дугар обратился к Дэлгэр:

— Это верно?

— Увы, Дугар, мы горюем не меньше твоего. Но Егор погиб. Погиб за наше счастье, за Монголию.

Тихо стало в юрте, только булькала вода в чайнике.

— Где это произошло? — прошептал Дугар.

Базар утер слезы с лица.

— Сперва, когда ламы подняли восстание в Ара-Хангае, из столицы отправили туда автоколонну со снаряжением. Начальником был наш Егор… — Базар надолго замолчал. Дугар не торопил его. — Потом, — продолжал Базар, — недалеко от Цэцэрлика банда Соднома отступала к границе. У них машины были, но они завязли в реке Тэрхэ. Там бандиты их и бросили. Отделение Монголтранса в Цэцэрлике послало пять грузовиков, чтобы вытащить эти машины на берег. Мы с Егором тоже поехали. До реки Тэрхэ добрались благополучно. Глядим — машины все как одна стоят в реке, и колеса в глину ушли. Только мы взялись за работу, как из прибрежных кустов прямо на нас выскакивают вооруженные всадники, не меньше двух десятков. Они спешились и пошли на нас с винтовками наперевес. Кричат: «Попались, проклятые красные!» Я поглядел на Егора. Он словно и не испугался. «Кто вы такие? — спрашивает. — Что вам от нас надо? Мы простые шоферы». Один из бандитов прицелился прямо ему в грудь. «Гляди-ка, говорит, здесь еще и русский красный объявился. Взять всех». — «Это какое-то недоразумение, — говорит Егор, а сам делает шаг назад. — Ведь русские и монголы — братья».

А главарь бандитов ему в ответ: «Только в могиле мы будем братьями, только в могиле». Он был рослый, в шелковом дэле, подпоясан хадаком, за хадак заткнут револьвер. Я кинулся было к Егору, но мне скрутили руки за спиной. Все же я вырвался, просто чудом. Смотрю — Егор отскочил в сторону и выхватил револьвер. Бандиты — врассыпную. Началась перестрелка. Двоих наших убили наповал, осталось нас трое. Пятимся мы к одной из наших машин, вдруг сзади на меня бросается бандит. Егор свалил его прикладом — мы успели взять у убитых врагов по винтовке. И как раз в этот момент позади Егора появились двое бандитов. Оказывается, враги нас окружили. Я хотел броситься на помощь, но меня стукнули по голове так, что я потерял сознание и упал. Очнулся, когда меня тащили к огромному костру, — бандиты подожгли одну машину. Мой товарищ и я видели, что Егор лежит неподвижно, раскинув руки. Ему снесли полчерепа. А нас волокли к костру, заживо сжечь хотели. Тут подоспели цирики и выручили нас. Но Егора уже не было…

Базар замолчал, и тяжелая тишина в юрте ничем не нарушалась. Только женщины всхлипывали. Обхватив голову руками, неподвижно застыл Дугар. К еде никто не притронулся. Даже малыш притих, чувствуя горе взрослых.

* * *

На другое утро Дугар с тещею пошли на могилу Насанху. Дугар припал щекой к земле — она была такая же холодная, как лицо умершей. Он убрал могилу ветками, сверху положил, по обычаю, скромные дары — лепешки и сладости.

Что делать дальше? Идти в контору Монголтранса? Или, может быть, Даш уже в столице и сперва надо повидаться с ним? Хорошо бы встретиться с Алексеем, но он в поездке. И Дугар направился на ремонтную базу, к Кононову.

У ворот базы Дугара остановил незнакомый старик сторож.

— Чего тебе, братишка? — спросил он.

— Мне нужен товарищ Кононов, — объяснил Дугар.

— У нас много русских, который из них твой Кононов, я не знаю. Ну ладно, проходи, сам его разыщешь.

Под навесом, где обычно работал Кононов, Дугар увидел нескольких русских в синих спецовках. Они что-то ремонтировали. Рядом лежали требующие починки моторы, старые камеры, погнутые рамы. Кононова на месте не оказалось. Расспрашивать русских Дугар постеснялся и повернул к выходу, но его окликнул знакомый голос:

— Когда ты вернулся, Дугар?

Кононов явно был рад встрече. Они долго хлопали друг друга по плечу, вглядывались один другому в лицо.

— Только вчера приехал, — ответил наконец Дугар. — Вот зашел к вам повидаться.

— Хочешь на прежнюю работу?

— А возьмут меня?

— Отчего же нет? Конечно, возьмут! Все знают, что тебя оклеветали. Я еще тогда подозревал, что это работа твоего дружка, Сухбата, и Дэгэху.

— Сухбат работает по-старому?

— Что ты! Уволили его. Где он теперь, право, не знаю. И про Дэгэху я ничего не слыхал.

— Ну, с этим-то я встретился.

— Где?

— Эх, товарищ Кононов, Дэгэху — изменник и преступник! Он участвовал в мятеже против народной власти в Хубсугуле. Мы взяли его в плен.

— Все это должно послужить тебе уроком, Дугар. Надо уметь отличать врагов от друзей. Я и сам виноват: надо было потолковать с тобою об этом гораздо раньше. Из-за таких мерзавцев, как Сухбат и Дэгэху, сколько честных людей пострадало!

Голубые глаза Кононова потемнели от грусти.

— И Егора не стало, — сказал Дугар, тоже мрачнея.

— Да, — ответил Кононов, — не стало нашего Егора. Он отдал жизнь за твой народ, Дугар.

— Я знаю.

— Что ты знаешь, Дугар! Лить слезы да вздыхать — не дело. Другое требуется: живи так, чтобы Егор гордился тобою, будь он с нами! Сколько раз, бывало, он повторял, что скоро снова увидит за рулем своего друга Дугара. Не забывай об этом, Дугар!.. Ты уже был у себя на базе?

— Лучше бы мне пойти на другое место…

— Не говори глупости! Ты должен вернуться на прежнюю работу. Хочешь, я пойду с тобою? Я и вправе и должен это сделать — вместо Егора.

Они подходили к первой базе Монголтранса. У Дугара даже дух захватило, когда он услыхал гудки, фырканье моторов. Во дворе гаража, куда его сразу пропустил знакомый сторож, Дугара мигом окружили товарищи. Он и не знал, что у него их так много! Каждый спрашивал, как он жил эти два года, какие у него планы. Кононов насилу вырвал Дугара из тесного кольца.

— Извините, друзья, успеете наговориться потом, сейчас Дугару нужно к начальству.

В кабинете, кроме заведующего базой, оказался и сам председатель Монголтранса, товарищ Дорж.

— Дугар? Откуда ты взялся?

— Я был в Хубсугуле. Вчера вернулся.

— Что ты там делал?

Дугар рассказал.

— Вернулся насовсем?

Вот так вопрос! Конечно, насовсем! Но Дугар только кивнул головой.

— Думаю, что Дугару снова надо садиться за руль, — осторожно вставил свое слово Кононов.

— Будешь работать у нас? — спросил заведующий.

— Буду. А в партии меня восстановят?

— За что его исключили? — спросил Дорж.

— Записали в богачи, отобрали имущество. Отсюда все и пошло.

— Ты и правда был богатый, Дугар?

Дугар горько усмехнулся:

— Нет, но мой тесть был крупным торговцем.

— Выходит, тебя перепутали с тестем?

— Выходит, что так, — вздохнул Дугар. — Вы знаете, иногда мне казалось, что жить больше не стоит.

— Мы во всем разберемся, — пообещал Дорж. — Видишь ли, Дугар, враги воспользовались нашей неопытностью во многих вещах. Они ни перед чем не останавливались — ни перед клеветой, ни перед вооруженной борьбой.

— Да, теперь-то нам известно, что Дэгэху и Сухбат оклеветали Дугара, — сказал заведующий.

— А почему вы с самого начала не проверили как следует? — строго спросил Дорж.

— Сухбат и Дэгэху сумели изобразить дело так, что собрание пошло за ними. Сами знаете, какое было время. Сухбат у нас больше не работает. А Дэгэху внезапно взял отпуск и с тех пор не появляется.

— С этим Дэгэху Дугар повстречался в бою, — заметил Кононов.

— Он был в банде Дамдинсурэна Зеленой Шапки, — объяснил Дугар. — Воевал против народной власти, был тяжело ранен и захвачен в плен.

Видя недоверие на лицах собеседников, Дугар прибавил, что, если Дэгэху выживет, его привезут в столицу и будут судить.

— А ведь каким верным другом и защитником народной власти прикидывался! — с горечью и гневом воскликнул Дорж. — В двадцать первом году его и ему подобных лишили всех титулов и особых прав. Долго таил Дэгэху свою ненависть. Вот такие, как он, и использовали ошибки, допущенные партией по вине «левых».

— Ладно, Дугар, на нас ты обижаться не должен. На работу выходи завтра же. Твою машину водит другой, но не беда — мы дадим тебе новую.

Дугар просиял.

— А насчет твоих партийных дел я завтра же буду говорить в Центральном Комитете. Никаких возражений, думаю, не встретится, — добавил Дорж.

Дугар не помнил себя от радости: его ждала новая, счастливая жизнь, в которой не будет бессонных ночей, мучительных тревог и раздумий.

* * *

В первых числах декабря Дугар получил новый автомобиль советской марки. То и дело подносил он руку к груди: там, у самого сердца, лежал партийный билет. Вместе с товарищами он выехал в Алтанбулак. На сиденье, рядом с Дугаром, уютно устроился Ульдзийсурэн. Отец брал его однажды с собою в короткий рейс — и теперь малыш так просился ехать с Дугаром, что тот не нашел в себе силы отказать. Дугар поставил юрту во дворе Базара; там он и жил теперь вместе с семьей. Теща привязалась к Дэлгэр: молодая женщина чем-то напоминала ей Насанху.

На душе у Дугара покойно. Машина новая, послушная, в кабине тепло. Сын то и дело спрашивает: зачем тот прибор, зачем этот. И, хотя Дугар объясняет не очень понятно — для малыша надо бы попроще, — мальчик кивает головкой и тут же задает новый вопрос. Дорога до Алтанбулака Дугару хорошо знакома: он знает все реки и перевалы на этом пути. Да и тракт за последнее время наездили так, что он стал ровный и гладкий. Первый снег уже выпал, но сегодня по-осеннему тепло: под колесами мокро, дорога пестрит белыми и черными пятнами. Длинная колонна пошла в рейс — тридцать грузовиков. Начальник колонны — Алексей. А прежде всегда был Егор…

За весь день не случилось ни единой задержки, — хоть и скользко было, но ехали благополучно. Начался подъем к перевалу. Ульдзийсурэн сладко посапывает: пригрелся под меховым дэлом и уснул. Медленно ползет тяжелый грузовик по горному склону к седловине. Но что это? Уж не заплутался ли Дугар? А ведь его машина головная, остальные двадцать девять идут за ним. Огромные валуны преградили путь. Раньше их здесь не было. Дугар затормозил. Встревоженные неожиданной остановкой, засигналили водители. Но Дугар не двигался. Вскоре все шоферы, включая и Алексея, собрались у его грузовика. Откуда взялись эти камни? На лавину никак не похоже. Алексей тщательно осмотрел завал, покачав головой, заявил уверенно:

— Плохо дело. Завал устроили люди.

Он перебрался через камни и, оказавшись на другой стороне, увидел свежие следы на снегу. Это окончательно подтвердило его догадку. Шоферы взволнованно зашумели:

— Выходит, не перевелись еще враги на нашей земле.

— Ишь что делают, сволочи!

— В какую глушь забрались, чтобы хоть тут напакостить!

— Изловить надо мерзавцев!

Один монгол сказал:

— Нас стараются остановить везде, где только могут. Одни враги берут винтовку и стреляют, другие вредят тайно, исподтишка. Как знать, может быть, дальше нас и засада поджидает.

— Совсем недавно ездил я в Убур-Хангайский аймак, — начал рассказывать другой. — Мост через реку Онги оказался разрушенным, на пути было много завалов, а вдобавок большую часть колодцев враги засыпали или загадили, так что воду уже не возьмешь.

— Что же мы стоим? Надо расчищать дорогу, пока не стемнело. Ведь объезда на Алтанбулак здесь нет, — сказал Алексей.

Часто поглядывая на солнце, опускавшееся за горы, шоферы ворочали тяжелые валуны. Пот катился градом по лицам, но сумерки не успели еще спуститься, а путь был свободен.

В Алтанбулаке простояли сутки. На обратном пути машина Дугара шла последней. Настала ночь. Ульдзийсурэн разыгрался, не спал. Поглядывая на него, отец думал о будущем, представлял себе тот час, когда сын тоже сядет за руль.

— Сынок, хочешь стать шофером, как твой папа? — спросил Дугар.

Малыш засмеялся, закивал головой. Он чувствовал себя прекрасно, на стоянках шоферы с удовольствием возились с ним, угощали сладостями. Он часто тянул ручонку и требовал:

— Хочу бов{66}, хочу печенья.

Русские водители скоро прозвали его на свой лад — Бовка. И, как ни странно, Ульдзийсурэн очень охотно откликался на новое имя. Ему так нравилось прыгать на коленях у своих новых друзей, что к отцу он возвращался без особой охоты.

Впереди у обочины маячила человеческая фигура. Грузовики проезжали мимо, не останавливаясь. Человек в отчаянии поднял обе руки вверх, замахал, что-то закричал. Дугар притормозил. Человек просунул голову в открытое окно.

— Подвезите, пожалуйста, замерзаю совсем!

Что за наваждение! Голос был удивительно знакомый. Дугар всмотрелся в лицо встречного и отпрянул: это лицо в глубоких оспинах, прикрытых теперь редкой бородой и усами, он мигом узнал бы среди многих тысяч.

— Ты, Сухбат?

— Дугар!

Сухбат соскочил с подножки и остановился в нерешительности. Но Дугар не спешил включить скорость. Этот человек принес ему столько горя — так надо ли ему помогать, не проехать ли мимо, словно бы не видя, не замечая? Но, с другой стороны, — глубокая осень, ночь, мороз крепчает, кругом ни души, безлюдная степь далеко окрест.

Дугар высунулся из кабины…

Сухбат не пошевелился.

— Ну! Давай живее, не то я отстану от колонны, хватятся меня, выйдет задержка.

Сухбат подхватил с земли свои вещи и шагнул к машине. Дугар устроил задремавшего малыша во всю длину сиденья у себя за спиной, освободив таким образом немного места для неожиданного пассажира.

— Откуда ты взялся в степи, Сухбат? И куда направляешься?

Сухбат не отозвался, не повернул головы: он глядел прямо перед собою, на мутно белеющую в темноте дорогу.

— Домой возвращаюсь, — сказал он, когда Дугар уже перестал ждать ответа.

Дугар исподтишка рассматривал прежнего приятеля. Ничего не осталось от Сухбата, кроме рябой его физиономии. Куда девались молодцеватая выправка, высокомерный вид? Он исхудал до неузнаваемости, остро торчали скулы, глаза смотрели угрюмо из глубоких впадин. Что он делал, бедняга, один в степи, среди ночи, как очутился здесь? Внезапно Сухбат проговорил:

— Да, старик возвращается домой. Только вот подвезти его некому — даже телеги попутной не смог найти, все заняты в это время, никому до путника и дела нет.

Дугар понимал, что Сухбат лжет, но промолчал.

— А сын твой здорово подрос, на мать удивительно стал похож.

Тон, которым были произнесены эти слова, все поведение Сухбата выдавали крайнее его замешательство. Он не смел взглянуть в лицо своему бывшему другу — не хватало на это сил. А ведь и он мог бы вести один из грузовиков в этой колонне! Теперь это казалось Сухбату таким немыслимым, таким недосягаемым счастьем, что слезы против его воли наворачивались на глаза. Ах, если бы можно было вернуть назад несколько лет! Дугар никогда его не простит. Да и нет ему прощенья! Но почему он так спокоен, Дугар? Почему ни о чем не спрашивает? Ведь он наверняка знает, какую гнусную роль сыграл Сухбат в его жизни. Уж лучше бы кричал, бранился, лучше бы выбросил на дорогу посреди степи — и то было бы легче!..

После того как Сухбата уволили с работы, он принялся вовсю торговать ворованными запасными частями. Попался, его судили, дали два года. В трудовой исправительной колонии было у него достаточно времени, чтобы подумать о прошлом. А прошлое это проходило перед ним сурово, беспощадно. Как могло произойти, что он, честно сражавшийся за народную власть, вступил на скользкий путь воровства и клеветы? Иногда ему казалось, что все это лишь тяжелый сон. На лесозаготовках он трудился до полного изнеможения — ему нужно было забыться. Но, несмотря на усталость, по ночам воспоминания мучили его по-прежнему, он судил себя беспощадным судом поздно пробудившейся совести. Почему он не обуздал своей жажды мести? Ведь сумел же он вовремя остановиться и не пойти вслед за Дэгэху до конца!

— Долго мы с тобой не видались, Сухбат, — нарушил затянувшееся молчание Дугар. — Ты бы рассказал, как жил эти годы. — Сухбат только горько вздохнул. — Тогда скажи хотя бы, как ты очутился в степи.

— Из-под земли выскочил. Удивил я тебя, наверно?

— Отчего же?

— Да оттого, что тебе, я думаю, и во сне не снилось вот так со мной встретиться.

— В жизни всякое случается…

— Скажи, Дугар, почему ты взял меня в машину? До тебя несколько грузовиков останавливались, но водители, видно, узнавали меня, и ни один не захотел посадить. Наверно, вид у меня очень страшный. Так почему же ты не проехал мимо? Ведь я принес тебе столько горя!

— Не будем начинать этот трудный разговор. Что и говорить, туго мне пришлось, Сухбат. Но теперь все позади.

— Да, хотел я подножку тебе подставить, да сам и свалился. — Дугар искоса поглядел на него. — А самое главное — жил я не так, как следовало, — глухо продолжал Сухбат. — Возвращаюсь я из тюрьмы… Что еще ты хочешь знать обо мне, Дугар?

— Если тебе трудно говорить, то не надо… Только я так думаю, Сухбат: тебе уже до пятидесяти недалеко, и если ты хоть к этому возрасту взялся все-таки за ум — это тоже хорошо. И пора нам покончить с нашею враждой, верно?

— Куда уж вернее.

Сухбата словно прорвало — он спешил высказаться, словно боялся, что Дугар не успеет выслушать его в этот раз, а другого случая может и не представиться.

— После того, как тебя уволили, Дугар, я и сам долго на базе не продержался. Отца моего раскулачили, но меня это никак не задело — меня сгубила жадность. Я воровал на работе, это открылось, меня выгнали, и тогда я стал приторговывать краденым. И, конечно, попал в тюрьму. Дал я себе тогда страшную клятву: если выйду, начну новую жизнь, чего бы это ни стоило. Смешно — задумался о новой жизни на старости лет!.. Дали мне два года, но я вышел досрочно, по амнистии. Решил идти в Улан-Батор пешком. Тут ты и подобрал меня… Все жадничал, хотел жить лучше, богаче всех. Жадность превращает человека в скота, в зверя, отнимает у него друзей и родных. На том я и с Дэгэху сошелся, попал к нему в руки. Если бы ты знал, какое волчье нутро у этого человека! Он меня все время подбивал против тебя. Хотелось бы мне повстречаться с ним еще раз — пощады ему не будет!

— Дэгэху уже прошел свой путь до конца, — сказал Дугар. — Больше он своими преступными делами заниматься не будет.

— Как так?

— Да так, что стакнулся он с контрреволюционерами, бежал в Ара-Хангайский аймак, участвовал в мятеже.

— Он арестован? Убит?

— Арестован, но у него тяжелое ранение, едва ли он выкарабкается.

— Да, у каждого своя дорога…

— Нет, Сухбат, у большей части народа дорога одна, а сходят с нее, избирают свою только те, кому не по душе наш общий путь.

Что мог возразить на это Сухбат? Он промолчал, но в душе согласен был с Дугаром.

— Что думаешь делать дальше? Вернешься на старое место?

— Что ты! Разве меня примут обратно — вора и клеветника? Об этом я и не мечтаю.

— Напрасно ты так думаешь, Сухбат. Нигде не сказано, что человеку нельзя загладить ошибки прошлого.

— Может, меня взяли бы хоть на черную работу? Я бы так старался, так старался!

От громкого разговора проснулся и расплакался спросонья Ульдзийсурэн. Дугар принялся его успокаивать, поглаживая одной рукой. Тогда Сухбат опасливо, не спуская глаз с лица Дугара, посадил мальчика к себе на колени. Дугар ничего не сказал. Дальше они ехали молча. Ночь подходила к концу. Небо на востоке стало медленно светлеть.

— Светает, — тихо, словно про себя, сказал Сухбат.

— Что же, самое время для встречи старых боевых товарищей, — многозначительно заметил Дугар.

Сухбат робко положил свою ладонь на руку Дугара, державшую руль. И рука эта не отстранилась.

* * *

Зал Народного дома набит битком. Загорелые, обветренные лица дружно обращены к трибуне, на которой стоит оратор. Многим плохо видно, и они, как могут, вытягивают шею; другие, смирившись, смотрят прямо перед собой в чужую спину, стараясь не пропустить ни единого слова.

Перед докладчиком лежит стопка исписанных листов, но председатель Дорж в них не заглядывает. Он говорит о том, как отстоял и расширил монгольский народ за двенадцать лет свои революционные завоевания; о том, как в июне прошлого, тридцать второго года партия осудила левый уклон и наметила новый курс; о том, какие задачи поставили ныне партия и правительство перед работниками транспорта. Наконец, переходит к работе Монголтранса, как он развивается и какую пользу приносит народному хозяйству, — и тут зал затаил дыхание.

— В двадцать пятом году у нас было около четырех десятков старых, наполовину негодных машин, теперь — больше трех с половиною сотен грузовиков, несколько ремонтных баз, склады, конторы, автостанции. Открылись трассы в Хангай и Гоби, автомобили Монголтранса доставляют товары в самые отдаленные уголки страны, вплоть до ее рубежей. Прокладываются новые трассы, строятся дороги.

Не выразить, товарищи, никакими словами и цифрами, как велика помощь Страны Советов нашему государству. Но особенно драгоценна помощь в деле подготовки национальных кадров водителей и механиков. Сколько профессиональных шоферов вырастили русские инструкторы и на особых шоферских курсах, и, так сказать, в индивидуальном порядке!

Тут председатель Дорж сделал короткую передышку, а затем, оглядев притихший зал, заговорил о трудовой дисциплине, о чувстве ответственности за свое дело, о бдительности…

Дорж кончил, и зал дрогнул от аплодисментов. Выступали и другие ораторы, отмечали успехи и недостатки в работе.

Когда Дугар с Базаром вышли после собрания, было почти темно. То тут, то там в окнах вспыхивали яркие электрические огни. Кое-где на улицах горели фонари.

— Как хорошеет город! — сказал Базар. — Прежде, бывало, как сумерки, так словно в черную яму падаешь — дальше собственного носа ничего не видишь.

— Ты завтра едешь с почтой?

— Да. А ты груз повезешь?

— Повезу. Послезавтра выезжаю в Замын-уд. Теперь потеплело, дальняя дорога не так тяжела, как зимой.

— Сына опять возьмешь с собой?

— Нет, пусть дома посидит. Наша бабушка, как одна останется, места себе не находит.

— Хорошая у тебя теща, Дугар!

— Верно, повезло мне с тещей. Жену потерял, зато мать нашел.

— Неужели ты больше не женишься? Дэлгэр часто говорит, что ты слишком молод для одиночества.

— А я и не одинок. У меня есть сын.

— Но мальчику нужна мать!

— Бабушка есть — и хватит!

— Но ведь бабушка стареет, а мальчик растет, ей не управиться с ним.

На это Дугар не сказал ничего. Слишком больно вспоминать о прошлом. Кто может заменить ему Насанху? Нет уж, пусть пока все остается по-старому.

* * *

Наступила осень. Дни теперь летели быстро, точно стрела, выпущенная из туго натянутого лука. Скоро маленькому Ульдзийсурэну исполнится три года, и ему впервые постригут волосы, которых ножницы еще не касались ни разу. Теща готовится пышно отметить семейный праздник. Дугар не спорит с нею: он прикопил денег, купил мяса, вина, творога. В самый день рождения рано утром Дугар вместе с Ульдзийсурэном, Базаром и Дэлгэр поехали на кладбище. Мальчик обнял отца за шею, спросил:

— Что здесь, в земле?

— Ты еще мал, мой мальчик, не поймешь… Тут лежит твоя мама.

— А когда она встанет?

— Она всегда будет здесь спать.

— Ну и пусть! Мне, кроме тебя и бабушки, никто не нужен!..

— Ох, не говори так, сынок!

— Вырастешь, малыш, все узнаешь, все поймешь, — сказала Дэлгэр, слушая этот невеселый разговор.

По пути домой все молчали. У ворот их двора стояли два автомобиля и кони на привязи. Юрта Дугара уже была полна гостей.

— Пригласил, а сам исчез! — крикнул Алексей, но Кононов что-то ему шепнул, и тот сказал: — Извини меня, Дугар, я не знал, где ты был. А ну, Бовка, иди ко мне, — позвал он мальчика, и тот послушно пошел на зов.

Повар Далай принес кушанья, которые он стряпал в юрте Базара. Все занялись едой, а мальчик, конечно, тут же развязал большой пакет, который вручил ему Алексей. В пакете оказался игрушечный грузовик. Его довольно вместительный кузов был наполнен сластями. Ульдзийсурэн даже взвизгнул от восторга. А его ожидали еще другие подарки, — ведь это был день его рождения!

— Дугар, ты что, переменил сыну имя? — спросила одна гостья, подруга Насанху по театральному кружку.

Дугар объяснил происхождение этого прозвища, все засмеялись, а гостья воскликнула:

— Выходит, малыш, ты у нас пряничный мальчик!

Поднимая тост за сына, Дугар чокнулся с тремя рюмками, налитыми доверху и стоявшими перед ним. Нет его дорогого отца, нет жены, погиб любимый друг Егор, но в душе он не расстается с ними ни на миг. Гости догадались, погрустнели. Но Дугар сказал:

— Сегодня праздник, скорби не место.

И, однако же, каждый вспомнил дорогих и близких, которых уже не было. Алексей поднял рюмку.

— В счастливое время растет сын моего друга, и путь его будет счастливым и светлым. Выпьем же за здоровье человека, который так много сделал и так много перенес ради этого, за здоровье нашего Дугара.

Кононов перевел, и все выпили за Дугара. Потом Алексей взял свой баян, пальцы проворно забегали по клавишам. Все слушали внимательно, не понимая слов, но сердцем чувствуя, как хороша песня. Была в ней и радость, и легкая печаль, и свежесть, и прелесть. Долго молчали гости после того, как Алексей умолк. Потом с места поднялся гость из худона и произнес ёрол{67} — благопожелание. Были в том ёроле такие слова:

Потом хорошо поставленными голосами запели женщины, приятельницы Насанху по театральному кружку:

Дугар разволновался так, что глаза защипало, — эту песню, бывало, часто пела Насанху. Комок подступил к горлу Дугара, но он сдержался, не подал виду. Наоборот — ласково провел рукою, по седым волосам старухи, заменившей ему мать, и спросил:

— Почему вы ничего не кушаете, матушка?

И, чтобы не огорчать зятя, она положила в рот кусочек творога.

А в юрте уже звучала другая песня — песня о Монголтрансе, ее распевали в ту пору повсюду:

— А теперь пусть споет Базар, — предложил кто-то.

От неожиданности Базар залился краской. Покраснела и Дэлгэр, волнуясь за мужа.

— Что же мне петь?

— Ну хотя бы про синюю звездочку.

Базар запел. Слух у него был неважный, но гости слушали с полным вниманием, и исполнитель получил свою долю аплодисментов.

Долго еще звучали песни и смех в юрте Дугара. Поздно, очень поздно разошлись по домам гости.