На небе ни облачка. Осенний полдень. Бледное солнце стоит прямо над головой и припекает вовсю. От зноя запах бензина и солярки во дворе гаража еще резче. Дугар придирчиво осматривает свой грузовик — готовится в дальний рейс. Едет он с охотою, сам себе не решаясь признаться, что ждет облегчения от предстоящей поездки. Когда жара становится нестерпимой, он садится в тень машины и курит; с тех пор как умерла Насанху, он не расстается с табаком. Подходит Сухбат.

— Что новенького, Дугар?

— Ничего особенного. Вот в рейс собираюсь. А ты, верно, и днем и ночью в дороге — тебя на базе не увидишь.

Сухбат достал и раскурил свою трубку, искусно пустил колечко дыма.

— Я только сегодня вернулся из Ундурхана.

— Какие новости в худоне?

— Выполняют решения Восьмого съезда — сгоняют аратов в коммуны. А заодно имущество отбирают у тех, у кого раньше не отобрали. Между прочим, я слышал, что ты после тестя припрятал немало добра, что связи с кулаками поддерживаешь.

— Шутишь, Сухбат, как всегда. Только шутки твои неудачные: партия меня знает.

— Но у тебя на дворе целых две юрты. Зачем тебе две? Смотри, Дугар, как бы и до тебя не добралась народная власть. И партия может спросить: место ли такому богачу в наших рядах? Я ведь о тебе беспокоюсь, дорогой приятель.

— Пусть забирают вторую юрту. Я ей не хозяин, я ее не покупал. А что до имущества, которое якобы осталось после тестя, так об этом я ничего не знаю… Пустое это…

Сухбат подошел к Дугару поближе, приблизил вплотную усеянное оспинами лицо.

— Послушай, Дугар, если надумаешь продавать юрту, скажи мне. Я дам хорошую цену.

— Нет, продавать я ничего не буду. Если отберут — дело другое. А так — пусть сын растет под той крышей, где его мать всю жизнь прожила.

— Ты, Дугар, всегда был дурнем! Неужели лучше, чтоб даром отобрали, чем взять за юрту десяток-другой тугриков?

— Прекрати, Сухбат, — резко оборвал Дугар, — и никогда больше к этому не возвращайся. И, пожалуйста, извини — я должен работать.

Сухбат постоял еще немного, потом пошел. У ворот он остановился и долго смотрел на Дугара; на губах его играла недобрая усмешка. «Поглядим, как ты заговоришь, когда у тебя не будет ни работы, ни дома», — со злорадством думал он.

* * *

После смерти Насанху Дугар разобрал большую юрту и сложил ее во флигеле. Базар, с которым они крепко сдружились в последнее время, был в дальней командировке; Дугар тосковал тем сильнее, что работы в гараже было немного, — как всегда, когда машины в разъезде. Разговор с Сухбатом оставил у Дугара тяжелый осадок. Он вынес из флигеля юрту, мешок муки, который не успел продать его тесть, седла, — свое и Насанху, — кое-что из платья. Мать Насанху с удивлением наблюдала за зятем. Он ничего не стал ей объяснять и сказал:

— Наше — только то, что здесь, в моей юрте. Ничем другим пользоваться не будем.

На душе у Дугара было спокойно. Стоял поздний вечер, бабушка укладывала внука спать. Огонь в очаге догорал. Неожиданно в ворота сильно постучали. Собаки ответили пронзительным лаем.

— Наверное, Базар вернулся, — сказала теща, успевшая лечь рядом с внуком.

— Непохоже, — сказал Дугар, направляясь к двери, — это чужие.

Во двор вошли трое.

— Семья Дугара здесь живет?

— Здесь.

Не проронив больше ни слова, трое направились прямо к юрте. Дугару стало не по себе.

— Мы чай пить не станем, тетушка, — сурово сказал один из них, очевидно, старший, видя, что старая женщина торопливо ставит на печку чайник. — Мы пришли конфисковать ваше имущество. — И, обращаясь к Дугару, продолжал: — Вы, конечно, знаете, что партия ведет борьбу против кулаков и богачей?

— Но я не кулак и не богач… — возразил было Дугар.

— В двадцать девятом году, — перебил его старший, — вы чудом спаслись от конфискации всего имущества. Впрочем, тогда мы отбирали только скот, а теперь и домашнее имущество. Нам стало известно, что ваш тесть Сурэн оставил вам много всякого добра. Узнали мы об этом не так давно.

— Когда дочь вышла замуж, мы ей дали кое-какое приданое. Но таков древний закон наших предков, — вступила в разговор старая женщина.

— А мы, тетушка, старые законы объявили недействительными.

— На что же мы жить будем?

— Это дело ваше.

Старуха ничего больше не сказала и только вздохнула глубоко.

Это был тягостный вечер. Описали все, даже седло Насанху. Дугар насилу уговорил не забирать серебряную чашку, которая досталась ему от отца. Он живо сознавал всю несправедливость происходящего, чувствовал, что политику партии бессовестно искажают, и решил обратиться в Центральный Комитет: там во всем разберутся.

Наутро он поспешил на работу, чтобы отпроситься на день-другой, но на базе его ожидал новый удар. Не глядя Дугару в глаза, заведующий базой объявил ему, что он уволен.

— Почему? — только и мог выговорить дрожащими губами Дугар.

— В партии и государственном аппарате идет чистка. А ты препирался с комиссией, настаивал, что ты, дескать, не богач, возражал против конфискации. Вот тебя и исключили из партии.

— Как? Без меня?

— Да, вчера же вечером, на общем собрании.

Заведующий смотрел в сторону, на его лице изображалось страдание.

— Ничего не поделаешь! Но ты не унывай, Дугар.

Заведующий тоже считал, что с Дугаром обошлись несправедливо. Но решающее слово накануне вечером осталось за председателем комиссии, который подробно перечислил, сколько добра нашли у Дугара, — мешок муки, запас чая, а в старом сундуке во флигеле (Дугар о нем и понятия не имел) пачки бумажных денег. Так же непримиримо выступил и Сухбат. Первым делом он высказал сожаление, что его бывший друг оказался таким нестойким, ненадежным человеком. Потом, словно бы невзначай, припомнил, что Дугар много охотился, часто использовал казенную машину для личных целей, и еще многое другое. Начальник базы выступил в защиту Дугара, но следом за ним снова поднялся Сухбат и заявил, что у Дугара в худоне есть скот, который он не сдает в коммуну. Напрасно заведующий базой возражал, что скот принадлежит не Дугару, а его теще, — большинство, правда самое незначительное, проголосовало за исключение. А когда кто-то пытался поддержать заведующего, Сухбат выкрикнул с места, что заведующий, верно, и сам замешан в темных делишках.

Дугар вышел во двор, шатаясь, словно пьяный, остановился возле своей машины, ласково провел рукой по крылу. Расстаться с ней — все равно, что потерять старого друга. Слезы повисли на ресницах, но Дугар тут же их смахнул: незачем показывать людям, что у тебя горе. И когда пришли принимать машину, он сдал ее по всем правилам. Подписав акт, пошел со двора, жадно вдыхая напоследок родной запах бензина. Шоферы, встретившиеся ему у ворот, поздоровались и тут же отвернулись, чтобы не видеть его лица.

* * *

Когда Базар вернулся, новость о том, что случилось с Дугаром, ошеломила его. Вместе с Егором он тут же пришел к другу. Они сидели в тесной юрте, долго совещались и наконец пришли к выводу, что Дугар должен непременно обратиться в Центральный Комитет, а Егор пока сделает все возможное, чтобы Дугара вернули на прежнюю работу. Друзья так ободрили Дугара, что в ЦК он отправился исполненный лучших надежд. В здании ЦК было полно народу. Дугар нерешительно побродил по коридору и наконец открыл одну из дверей. Но здесь слушать его не стали, а тут же направили в другой кабинет. Так он ходил из комнаты в комнату, пока случайно встретившийся ему знакомый не отвел его к работнику, принимающему жалобы. Тот слушал Дугара недолго.

— Да, ваше дело мне известно. Вас исключили по заслугам: богачам и спекулянтам в партии не место. Я читал протокол партийного собрания. Все верно. Ваша жалоба совершенно неосновательна.

Зазвенел телефон. Одной рукой чиновник взял трубку, а другой сделал движение, означающее, что разговор окончен и Дугар может идти. Обида захлестнула Дугара. Он придвинулся к столу вплотную и надавил на рычаг телефона, прерывая разговор.

— Что такое? Что вы делаете? — пробормотал чиновник, испуганно откидываясь назад, — так страшен был вид Дугара.

— Я не богач и не спекулянт! Вы не имеете права обращаться со мной, как с врагом! Это преступление!

— Погодите, ведь против вас выступили ваши же товарищи. Они вас знают лучше, чем мы.

— А вы бы сперва разобрались, что это за товарищи! И запомните: хоть меня и исключили, я по-прежнему считаю себя членом партии. Впрочем, что с вами толковать! Только берегитесь: недолго и самому попасть в то же положение. Такой беды и врагу не пожелаешь!

С этими словами Дугар вышел, забыв затворить за собой дверь.

Дугар шел по улице. Горе душило его. Отчего он не погиб в бою? Отчего? Тогда ему не пришлось бы испытать этот невыносимый позор! Дорогою попался ресторанчик. Дугар вошел, заказал бутылку водки, пил, не замечая, что пьянеет, но, когда снова очутился на улице, ноги уже совсем не слушались. Он споткнулся и упал. К нему подбежала молодая девушка и стала отряхивать пыль с его дэла. «Что с вами?» — спрашивал ее изумленный взгляд. Дугар узнал Дэлгэр, которую вез когда-то в Улан-Батор из Алтанбулака.

— Вот уж не думала увидеть вас в таком состоянии! — с возмущением сказала девушка. — Вся улица на вас глазеет. Неужели не стыдно?

— Нет! Не стыдно! — зло вскрикнул Дугар. — Бродягам не бывает стыдно, им бывает только плохо!

— Пойдемте, я провожу вас до дому, — сказала Дэлгэр и взяла его под руку.

— Не хочу! У меня теперь ничего нет — ни жены, ни работы! И из партии меня выгнали, ведь я же враг!

К ним подошли два милиционера. Дэлгэр вынула свое удостоверение, попросила помочь ей доставить Дугара домой. Милиционеры кликнули извозчика. Дэлгэр не знала, где живет Дугар, и потому отвезла его к себе. Мало-помалу он отрезвел. Дэлгэр напоила его чаем, попросила рассказать толком, что с ним произошло. Из его слов она поняла, что Дугар незаслуженно пострадал за тестя. Дэлгэр была возмущена до глубины души.

— Я непременно буду говорить об этом в городском комитете партии!

— Бесполезно. Сегодня я был в ЦК. И слушать не хотят.

— Но в горкоме другие люди, они во всем разберутся.

Дугар вернулся домой несколько успокоенный. Ночью он спал как мертвый, проснулся поздно, когда солнце уже заглянуло в тоно. Он вскочил с мыслью, что опоздал на работу, но тут же вспомнил, что ему некуда спешить, и у него опустились руки. В юрте было пусто: теща с маленьким внуком куда-то вышла. Есть не хотелось. Дугар окатил голову холодной водой и стал нехотя одеваться. Сперва он решил разыскать Егора, но потом раздумал. Он долго бродил по городу и под конец поднялся на холм Тасган, лег в траву среди густых зарослей кустарника. Пряно благоухали цветы, мирно жужжали пчелы. Внезапно он вспомнил, как был здесь когда-то с Насанху. Дугар приподнялся, сел. Да, они сидели с ней как раз на этом же месте. Тогда он был счастлив, счастлив беспредельно. Тоска навалилась с такой силой, словно нарочно поджидала этого мига отчаяния. Дрожащей рукой он вытащил из-за пазухи револьвер, с которым никогда не расставался, не спеша проверил заряд. Приставив револьвер к виску, он уже был готов спустить курок, как вдруг неожиданно вздрогнул от пронзительного детского крика. Дугар в недоумении опустил руку, какой-то малыш громко звал родителей, показывая на Дугара. Дугар словно опомнился от тяжелого наваждения. На мгновение он увидел себя чужими глазами, со стороны: небритое, опухшее после вчерашней выпивки лицо… На земле валяется револьвер, из початой бутылки льется на траву водка. Неужели это он, Дугар? Ведь у него есть сын! Ради одного этого стоит жить, чтобы доказать сыну, что отец честный человек. Не отвечая на расспросы перепуганных родителей малыша, Дугар бросился бежать. Он ворвался к себе в юрту, подхватил сына на руки, крепко прижал к груди. Вечером пришли Егор с Алексеем.

— Я обо всем договорился, — сказал Егор. — Приходи завтра, тебе снова дадут машину.

Но, к удивлению Егора, Дугар отказался.

— Нет. На базе меня считают врагом. Я найду себе другую работу.

Егор почесал висок, где среди рыжеватых волос уже пробивались седые.

— Не ставь свою обиду выше дела, дорогой друг. Разве ты сможешь жить без машины?

* * *

Время для Дугара тянулось теперь удивительно медленно. Каждый вечер он ложился с надеждою, что утром его вызовут в горком. Но его не вызывали. Ему советовали обратиться в ЦК еще раз, но он считал себя невиновным и не желал ни о чем просить. Дэлгэр ходила в горком, хлопотала, настаивала, но все оставалось по-прежнему. Случалось несколько раз, что и сам Дугар, забыв о своей гордости, шел в ЦК — и просиживал там часами, не решаясь ни к кому обратиться. Осень была уже на исходе, а Дугар все не мог заставить себя смириться со сложившимся положением. Никаких жалоб он не подавал, и потому дело его лежало неподвижно на столе одного из инструкторов горкома, заваленное грудами других бумаг. А Дугар, разумеется, об этом и не подозревал.

Жить стало трудно — Дугар уже давно не работал. Он послушался Егора и побывал на базе, но начальник не скрыл от него, что принять его назад соглашается только по личной просьбе Егора, и Дугар отказался от работы: одолжений ему не надо. Все чаще и чаще стал он подумывать об отъезде. Он заберет семью и уедет в родные края, подальше от столицы, которая принесла ему столько горя! Он хороший охотник, прокормится охотою, и, может, чистый свежий воздух степей и тайги умерит его боль. Когда он сказал об этом теще, та не возразила ни единым словом. Хоть нелегко ей было расставаться с городом, где она прожила чуть ли не целую жизнь, она тут же принялась укладываться.

Впервые за много дней в юрте Дугара было людно и шумно. Друзья собрались на проводы. Пришел Далай, бывший повар Сурэна, приготовил вкусный обед. Егор принес вина, сладостей. Звенели рюмки, нестройно гудели голоса.

— Это ненадолго, — говорил Егор, — я все равно вытащу тебя назад!

Он радовался, что Дугар стряхнул с себя оцепенение, владевшее им в последние дни.

— Я уверена, что вас восстановят в партии, — сказала Дэлгэр. — Пишите нам почаще. Вы знаете, есть и в партии, и в государственном аппарате люди, которые возомнили себя сверхреволюционерами. Правильно их прозвали — «левый уклон». Вот они-то и бросают тень на всю партию. Но скоро все наладится, я твердо в этом уверена.

Друзья проводили Дугара к почтовой машине, следовавшей в Хубсугульский аймак. Егор обнял и поцеловал Дугара и его маленького сына.

— Не падай духом, друг, все будет хорошо, вот увидишь, — шепнул он.

Машина мягко тронулась с места. Егор шел следом и долго махал рукой. Несмотря на горе, на сердце у Дугара потеплело: друзья не бросили и никогда не бросят его в беде одного. Он крепче прижал к себе сына: машина открытая, а осенний день был холодным. Улан-Батор остался позади. Губы Дугара беззвучно шевелились: «Прощай, город, свидимся ли мы с тобою снова?»