Неистовый ливень размыл дорогу так быстро, что и чай за этот срок вскипеть не успел бы. Потоки воды обрушиваются на пять грузовиков, идущих из Цэцэрлика. В передней машине, — Сухбат, следом за ним — Дугар, потом Алексей, Базар, в последней машине — еще один русский шофер. Рядом с Сухбатом сидит молодая девушка. Никто из шоферов прежде здесь не ездил, и Сухбат нашел попутчицу — показывать им дорогу. Колеса грузовиков то и дело буксуют, увязая в вязкой глине. Внезапно передние колеса машины Сухбата провалились в глубокую рытвину, до краев полную водой. Дугар затормозил, выскочил из кабины. Алексей уже тащил цепи.

— Как же ты так неосторожен, Сухбат? — не удержался Дугар. — Всякому видно, что место опасное.

— А я везучий, — усмехнулся Сухбат, включая скорость.

Машину благополучно вытащили.

Когда миновали перевал, солнце было уже низко. Спустившись вниз, отыскали сухое местечко в долине и устроили привал. Девушка чувствовала себя неловко среди пятерых незнакомых мужчин.

— До перевала Улалзай далеко? — осведомился Базар.

— Нет, — тихо ответила она.

Из троих монголов Базар был самым молодым. Девушка явно ему нравилась.

— Может, сядете ко мне в кабину? — предложил он.

Сухбат услыхал его слова, нахмурился.

— Не пора ли ехать дальше? — Сердито бросил он. — А вы, девушка, садитесь в переднюю машину.

Она покраснела и торопливо пошла к грузовику Сухбата. Дождь прекратился. Дорога стала суше, — видимо, здесь дождь был не такой сильный. В сумерках приехали к берегу неширокой, но очень быстрой реки и расположились на ночевку. Алексей умело и проворно развел огромный костер, повесил над огнем закопченный, испытанный в поездках чайник, развязал вещевой мешок, достал хлеб, колбасу, пиленый сахар.

— Давайте ужинать, ребята.

Каждый выложил свои припасы.

— А вы почему не едите, девушка? — спросил Базар.

— Садитесь к нам поближе, — приветливо пригласил Дугар.

Девушка робко придвинулась, но почти ничего не ела и только чутко прислушивалась к лаю собак, доносившемуся из дальнего аила. Шоферы стали готовиться ко сну. Дугар принес из машины большой брезент и отдал девушке. Она отошла в сторону и легла, накрывшись с головой. Дугар растянулся на земле, подложив под спину старый ватник, и с тревогой думал о доме. Для тревоги были все основания: Насанху вот-вот родит, а тещу они отправили в худон — хоть немного подправить здоровье на свежем воздухе.

Дугар зажмурился: надо спать, завтра снова целый день баранку крутить, тащиться по бездорожью. Но прежде, чем уснуть, он открыл глаза и увидел, что Сухбат поднялся и идет к девушке. Девушка проснулась, села. Они тихо заговорили о чем-то. Дугар повернулся на другой бок. Позади шумно возились, боролись. Он снова обернулся: Сухбат и Базар яростно наскакивали друг на друга, в любой миг могла вспыхнуть настоящая драка.

— Перестаньте сейчас же! — крикнул Дугар. — Хоть бы русских товарищей постыдились!

Базар оставил Сухбата и лег рядом с Дугаром. Дугару не спалось. Он лежал на спине и смотрел в небо, глубокое, черное, без единой звездочки. Наверняка опять будет ливень. Значит, опять лужи, вязкая, липкая грязь…

На рассвете Дугар поднялся, развел костер, вскипятил воду для чая, разбудил товарищей. К немалому удивлению монголов, Алексей разделся, разбежался и бросился в реку. Вода покрыла его с головой. Девушка испуганно вскрикнула — утонет! Но через несколько мгновений, которые показались Дугару вечностью, Алексей вынырнул на поверхность.

— Замечательная вода! — звонко закричал он.

— Удивительно, как это он не тонет! — восхитилась девушка.

— Что здесь удивительного? — буркнул Сухбат. — Просто плавать выучился.

После завтрака тронулись в путь. Через реку перебрались благополучно — нашли надежный брод. Взошло солнце. Дорога была узкая, трудная. Хорошо еще, что к утру ветер разогнал тучи, и дождь так и не собрался. Начали подниматься на знаменитый перевал Эгийн: поворот за поворотом, надрывный вой гудков… У перевальной точки машины затормозили. Шоферы выскочили из кабин. Подле колодца, прикрытого крышкой, возвышался обон{61} из камней. Алексей сфотографировал всех возле этого обона. Базар сказал с гордостью:

— Мы первые одолели этот перевал на автомобилях. Мы проложили путь!

— Это событие надо увековечить, — предложил Сухбат.

Алексей принес обрезок железного листа, нацарапал по-русски имена всех водителей и поставил дату: «17 июля 1930 года».

— Где же ваш аил? — спросил Базар у попутчицы.

— Во-он в той стороне.

— Вернетесь — скорее винитесь во всем перед мужем: придется отвечать за дорожное приключение.

Девушка смутилась.

Перевал остался позади. Вдали замаячила синяя лента реки Заг-Байдраг.

В аиле, до которого ехала молодая аратка, остановились ненадолго. Напились прохладного айрака — и снова в путь. Ровная степь Гулингийн ложилась под колеса.

— Эй, не гони так, Сухбат! — закричал ему вслед Алексей.

Но остальные водители не могли удержаться от искушения: после долгих часов осторожной, напряженной езды так хотелось ощутить настоящую скорость! Машины мчались как ветер, распугивая стада дзеренов{62}. Близ селения Цаган-Олом водители расстались: Дугар и Сухбат поехали по дороге в Кобдо, а Базар и два русских шофера направились в Улясутай. И тут с Дугаром приключилась беда: гладкая равнина неожиданно оказалась пересеченною довольно глубокой рытвиной. После сильного толчка машина стала. Задний мост оказался основательно помятым, и Дугару так и не удалось вывести машину на ровное место.

Сухбат сбросил половину клади рядом с машиною Дугара и налегке укатил в Кобдо за помощью. Дугар остался один. Тоскливо в степи человеку, когда он наедине с самим собой. Стрекочут кузнечики, где-то вдали кричит неведомая птица — больше не услышишь ничего. От безделья день тянется невыносимо долго. Дугар приготовил себе поесть, но кусок не лез в горло. Наверно, Сухбат уже в Кобдо… Скоро его вызволят отсюда… Мог ли знать Дугар, что Сухбат и не думает торопиться? Наоборот! Он завернул в аил, где держали кобылиц, и сперва долго, со вкусом угощался свежим айраком, а потом решил остаться ночевать.

Настала ночь. Дугар согрел воды для чая — очень немного, потому что запас питьевой воды подходил к концу, а источника поблизости не было. Миновала ночь, потом еще день. Вечером Дугар не выдержал и допил остатки воды. Еще один день — и жажда доконает его! Он едва дождался рассвета и с лопатой в руках принялся обследовать дно рытвины. Солнце стояло уже высоко, а признаков воды все не было. Наконец показался сырой песок. Внезапно Дугара осенило: Сухбат решил ему отомстить, помощи ждать нечего. Лопата замелькала вдвое быстрее. «Сырой песок пошел, значит — скоро вода», — успокаивал себя Дугар. По лицу градом катился соленый пот, жажда от этого становилась еще мучительнее. А воды все не было. Дугар бросил лопату и побрел к машине. Он еще раз осмотрел задний мост, который был в плачевном состоянии. Тем не менее он снова взялся за дело, пытаясь использовать обрезки труб, которые случайно обнаружил в кузове. За этим занятием незаметно пролетел день.

Наступила ночь — третья с тех пор, как Дугар остался один в степи. А Сухбат по-прежнему не спешил. Забрав в Кобдо все необходимое для ремонта, он не спеша возвращался обратно. В том же аиле снова скоротал вечер за айраком, снова ночевал. А Дугару всю ночь снилась вода, только вода — вода в озере, вода в реке, вода в чайнике… Утром с энергией отчаяния он каким-то чудом оживил мертвый грузовик, сел за руль, сдвинул машину с места. Потом выскочил, стал выталкивать ее наверх, потом снова бросился к рулю, поднял грузовик еще повыше, снова толкал… Наконец машина тяжело выкатилась на край рытвины. Дугар рухнул рядом и уже не увидел, как подъехала машина Сухбата.

* * *

Только на двадцатые сутки вернулся Дугар в Улан-Батор. Сдав груз, побежал домой. Дверь юрты была на замке; он растерялся, кинулся в школу шоферов, где в это время дня обычно бывал Егор. Но занятия уже кончились, и, не застав Егора, Дугар снова ринулся домой в надежде, что Насанху просто вышла ненадолго. Все, однако же, было по-прежнему. Тогда он отправился к себе на базу. Навстречу из-за поворота выскочил новенький автомобиль советского производства и затормозил прямо перед его носом.

— Дугар-гуай! С приездом! Что так задержались? А ваша жена в родильном доме. Поздравляю вас с сыном.

— Как она себя чувствует, Базар?

— Неплохо. Мы, как вернулись, на другой день вместе с товарищем Егором отвезли ее в больницу. Да ее не сегодня-завтра выпишут. Русский доктор сказал.

Дугар шел в больницу, и в сердце была огромная, незнакомая прежде радость. Сын! У него родился сын! На дверях больницы была прибита табличка: «Показательная народная больница». В приемной толпились люди.

— Дугар, — окликнул его знакомый голос.

Это был Егор.

— Где она?

— К ней нельзя. Только передачу можно послать.

Егор остановил девушку в белом халате.

— Вот муж Насанху. Он только что вернулся в город. Передайте ей этот пакет и скажите, что муж приехал.

Девушка приветливо кивнула и, забрав передачу, скрылась. И все-таки Дугар увидел жену! Во дворе Егор указал ему на какое-то окно. За окном, прижавшись к стеклу, белело женское лицо. Насанху! Губы Насанху шевелились, но толстое стекло не пропускало звука.

— Сына, сына покажи! — крикнул Дугар.

Она поднесла к окну сверток, из которого выглядывало красное личико. Дугар засмеялся от счастья.

— Как ты себя чувствуешь, Насанху? — снова крикнул он, его испугала ее бледность, но какая-то женщина в белом халате уже отвела Насанху от окна.

— Видел сына? Теперь пойдем, — сказал Егор.

Проводив друга до дому, Дугар зашел в магазин и накупил разных тканей: чтобы завертывать младенца, требуется много материи, так ему говорили. Потом он решил, что новорожденному нужен крепкий бульон, это очень питательно. Он кинулся на рынок и купил овцу. У ворот его ждали Егор и Базар. В руках у Егора была колыбель. Увидев овцу, которую вел Дугар, Базар сказал обиженно:

— Ты что же это, за друзей нас не считаешь? Овцу мы уже купили. Но только врач сказал, что новорожденным, кроме молока, ничего давать нельзя.

— Ты, Дугар, лучше приготовь одежду для Насанху — ее же вот-вот домой выпишут.

— Что же мы здесь стоим? Пойдемте в юрту, я приготовлю поесть, — спохватился Дугар и первый шагнул во двор, бережно прижимая к груди колыбель.

* * *

Базар, ученик Егора, оказался пареньком на редкость сметливым и скоро получил шоферские права. Ему дали назначение на почтовую базу. Таких баз в Монголтрансе было две: Базара назначили в ту, что помещалась близ монастыря Гандан. Первой самостоятельной поездкой молодого шофера и был тот самый рейс, когда у Дугара случилась авария.

На другой день после возвращения Дугара Базар помог ему доставить Насанху домой, а сам отправился на работу. И сразу же попался на глаза Дэгэху.

— Зайди-ка ко мне, — строго распорядился начальник.

В кабинете он уселся за стол и сухо кивнул Базару:

— Садись, разговор у нас будет долгий.

Базар примостился на краешке стула, недоумевая, чем вызвана эта неожиданная суровость.

— Из какого хошуна ты родом, товарищ Базар?

— Мы же с вами земляки!

— Что-то я тебя не припоминаю.

— Зато я вас хорошо помню, товарищ начальник.

В груди у Дэгэху что-то оборвалось; но он совладал с собою и, по-прежнему сурово, продолжал:

— Ты, верно, что-то путаешь.

— Нет, — упрямо сказал Базар, — ничего я не путаю. До революции, когда я был еще маленький, я слышал, как мой отец называл вас княжеским сыном. Вы дали нам в долг старого коня, а вернуть потребовали молодого. Отец не смог, и вы пригрозили высечь его плетьми. Тогда он испугался, выпросил коня у земляков и отдал вам.

— Ах, так ты, значит, сын батрака Дондока?

— Конечно! Вот видите, вы и вспомнили.

— Ты кому-нибудь рассказывал эту историю?

Базар задумался.

— Кажется, Дугару и Сухбату. А что?

— Понимаешь, дорогой Базар, что я человек знатного рода — это правда. Но задумайся о другом: многие в свое время переходили на сторону революции, но не все остались ей верны. А я остался. Я никогда не одобрял старый строй и теперь честно служу родине. Разве ты сам не видишь?

— Вижу, вижу.

— И Хатан-Батор Максаржав, и Джалханза-гэгэн, и премьер-министр Цэрэндорж, и многие иные до революции носили княжеский титул. Но теперь о людях судят по тому, как они трудятся ради общего блага. Так что мне скрывать нечего. Но вот что я хочу тебя спросить, товарищ Базар: хорошо ли тебе известно, что за человек твой новый друг, Дугар? Это действительно опасный субъект. Мне приходилось иметь с ним дело, и кое-что я о нем знаю.

Базар растерялся.

— Я знаком с ним не так давно, но ведь он — лучший друг моего учителя, Егора.

— Это как раз и подозрительно! Мне точно известно, что Егор служил в белых войсках. Сейчас-то он прикидывается тут нашим другом, а на самом деле, — Дэгэху понизил голос до шепота, — он японский шпион! — Базар оторопел настолько, что не мог произнести ни слова, а вкрадчивый голос Дэгэху настойчиво повторял: — Да, шпион, шпион. Тебе от этих людей надо держаться подальше. Один — шпион, другой — зять ростовщика и крупного купца. Не нужен такой человек нашей партии.

— Дэгэху-гуай, а их посадят?

— Пока нет. Ты ревсомолец, и я доверяю тебе тайну, но ты должен держать язык за зубами. Разумеется — до поры до времени.

— Неужели это правда?

— Истинная правда, мой дорогой. Враг очень хитер, он умело маскируется. Не предупреди я тебя вовремя, они и тебя втянули бы. Тебя предупреждает партия. Она учит различать, кто друг, а кто враг. Но повторяю еще раз: не проболтайся!

Базар вышел от Дэгэху в полном смятении; впрочем, и сам Дэгэху чувствовал себя не лучше. Правильно ли он поступил, оклеветав Егора и Дугара? Самому бы уцелеть! Ведь ему есть чего опасаться!

Дэгэху и в самом деле был из очень знатного рода. После смерти отца он должен был унаследовать его титул, но к тому времени не достиг еще совершеннолетия, и титул перешел к дяде, брату его матери. Обозленный подросток покушался на жизнь дяди, но неудачно, и его отослали от греха подальше — в Пекин. Там он оставался два года, когда же возвратился, в Урге уже были гамины. Дэгэху хорошо знал китайский язык, и его взяли на службу в военное министерство. Он принимал участие в арестах ни в чем не повинных людей. Потом пришли белые и выбили гаминов из Урги. Отступать Дэгэху не пожелал и переметнулся на сторону белогвардейцев. Спустя некоторое время Унгерн отправил его с депешей к Ванданову в Улясутай; на обратном пути Дэгэху попал в руки цириков Хас-Батора. Ночью завязался жестокий бой; воспользовавшись всеобщей сумятицей, пленник бежал. Он сражался на стороне белых, потом украл несколько отличных коней и решил вернуться в родные места. По пути выдавал себя то за белого нарочного, то за красного, смотря по обстоятельствам. Прослышав, что народная армия заняла Ургу, Дэгэху направился в столицу, разыскал давнего знакомца, высокопоставленного чиновника, и с его помощью получил должность в министерстве финансов, потом перешел в военное министерство и сделался начальником гаража.

Дэгэху подозревал, что Сурэн мог рассказывать о нем своему зятю: во времена гаминов они с Сурэном встречались не раз. И еще одна мысль не давала ему покоя: что, если кто-нибудь из тех, кого он арестовывал, остался в живых и может его разоблачить? Так он и жил — в вечном страхе. Впрочем, это не мешало ему воровать на службе по мелочам — выписывать фиктивные накладные, припрятывать запасные части. Краденое добро росло, умножалось. Незадолго до разговора с Базаром Дэгэху ездил по западным аймакам, и его очень обрадовало, что в своих затаенных мечтах о старом времени он не одинок…

* * *

Базар долго не мог опомниться. Ему очень хотелось рассказать обо всем Дугару, но, помня наказ начальника — хранить партийную тайну, он молчал. Дугара, однако же, стал избегать. Когда Дугар отмечал рождение сына, к нему пришли все товарищи — все, кроме Базара. Однажды — это было уже в начале декабря — Дугар приехал на почтовую базу и столкнулся с Базаром.

— Где ты все пропадаешь, Базар? Скоро совсем нас забудешь, — укоризненно сказал он. — А мы с Егором часто тебя вспоминаем. Так что же все-таки случилось?

Паренек насупился и смотрел себе под ноги. Подошел Сухбат и вмешался в разговор:

— Некогда ему по гостям ходить. Верно, Базар?

— Нет! Неверно! — Лицо Базара вспыхнуло, он поднял голову и посмотрел Дугару прямо в глаза. — Начальник Дэгэху говорил со мною… Сказал, что вы с Егором… ну, словом, что от вас нужно держаться подальше!

Перехватив напряженный, злобный взгляд Сухбата, Базар понял, что сболтнул лишнее, спохватился, замолчал.

— Вот оно что! Не знаю, что за душой у Дэгэху, но за Егора и за себя ручаюсь: мы честные люди и партии преданы не меньше, чем Дэгэху. А ты, Базар… Не думал я, что тебя так легко обвести вокруг пальца.

Дугар повернулся и пошел прочь.

В тот же день Сухбат рассказал об этом разговоре Дэгэху.

— Сделаем так: вот заявление, тут я кое-что написал о Дугаре, а ты добавишь, что найдешь нужным. Куда передать, сам знаешь. Потом сразу же выезжай в дальний рейс. Вернешься, когда все поутихнет.

Зазвонил телефон. Начальник Дорж просил список участников дальнего рейса. Дэгэху совсем забыл об этом поручении. Но теперь оно к лучшему, что забыл, и Дэгэху аккуратно добавил еще одно имя — Сухбат.

* * *

В канун нового, 1931 года Дугар вернулся домой поздно. Насанху его ждала.

— Извини меня! Сегодня в красном уголке русские товарищи встречают свой Новый год, я заглянул к ним. Смотри, Егор посылает нашему сыну новогодние подарки.

Дугар развернул пакет с игрушками и сластями. На душе у Насанху потеплело, — как и всегда, когда она встречалась с Егором или слышала о нем. Она относилась к нему, как к родному брату, и звала братом. В минувшем году Сухбат попробовал было сказать какую-то гадость о Егоре в ее присутствии, но она так с ним объяснилась, что теперь он даже имя Егора упоминать при ней не решается.

Насанху взяла со стола печенье, откусила кусочек и тут же положила обратно.

— Что-то нездоровится мне, Дугар.

— Ты слишком много работаешь, родная, тебе надо отдохнуть.

— Нет, это не усталость. Все тело ломит, кашель…

— Обязательно сходи к врачу, — сказал Дугар с тревогой.

Спустя несколько дней Дугар снова повстречался с Базаром.

— Здравствуйте, Дугар-гуай, — поздоровался Базар. — Я бы хотел кое-что вам рассказать. — И он пересказал Дугару свой разговор с Дэгэху. — Пожалуйста, попросите за меня прощения у товарища Егора. Провинился я перед вами обоими — поверил навету. Я долго думал и понял, что Дэгэху нарочно меня обманул. Только для чего? Сегодня я уезжаю в дальний рейс. Вернусь — тогда подумаем вместе.

Дугар наскоро простился с Базаром. То, что он услыхал, было очень важно, но дома лежала в горячке Насанху. В своей юрте он застал ту же картину, что наблюдал в последнее время изо дня в день: Насанху металась в жару. Подле постели сидел известный лекарь из монастыря Зун-Хурэ, постоянно пользовавший ее мать. Лама долго держал руку на пульсе больной, снова и снова расспрашивал, где и как болит, потом дал каких-то два напитка — один красный, другой зеленый. Когда он собрался уходить, мать поднесла ему длинный хадак и бумажку в десять тугриков{63}.

— Скоро вашей дочери полегчает, — пообещал лама и удалился.

Едва дверь за ним затворилась, Насанху потребовала, чтобы лекарства немедленно вылили — она не станет их пить ни за что! И у ламы лечиться не станет — пусть его больше не зовут. Мать всполошилась, заплакала. Чтобы успокоить мать, Насанху выпила глоток лекарства. Вскоре жар спал, она поела. Ночь прошла спокойно. А еще через несколько дней Насанху почувствовала себя настолько окрепшей, что, не слушая протестов мужа и матери, отправилась на работу.

* * *

Узкий длинный зал набит битком, слышны громкие шутки, говор, смех. Но вот занавес медленно поднимается, и шум мгновенно стихает. Дугар съеживается, замирает. Сегодня у них на базе выступают артисты народного драматического кружка, и Дугар с нетерпением ждет, когда появится его жена. Он еще никогда не видел ее на сцене. Как-то давно она сказала: «Если я замечу тебя среди зрителей — все пропало: не смогу играть от смущения». Но сегодня Дугар не устоял — пришел, выбрал укромное местечко, пригнул голову, чтобы не выдать своего присутствия… Страх, который он испытывал во время болезни жены, все еще не рассеялся, тем более что по ночам жар иногда возвращался. Дугар настойчиво советовал, чтобы Насанху показалась русскому доктору, но она была совершенно равнодушна к своему здоровью, а мать твердила ей одно: лечись у ламы.

На сцене появился хор, и в зал полилась песня «Ленин и молодежь»:

Последние звуки песни утонули в громких аплодисментах зала. Потом артисты пели поодиночке, по двое. Дугар с волнением ждал Насанху. А вот и она!

Голос у Насанху был нежный, теплый, а на высоких нотах звенел серебряными колокольцами. Она умолкла, и зал разразился настоящей бурею восторга. Едва дождавшись окончания концерта, Дугар бросился домой. Новое, неизведанное чувство переполняло его сердце — чувство радости и гордости за жену. Но дома он едва узнал свою Насанху — до того усталым и болезненным было ее лицо.

— Тебе худо? — спросил тревожно. — Зачем же ты вернулась к работе так поспешно? Пожалуй, тебе не надо было выступать сегодня.

— Нет, утром я чувствовала себя совсем здоровой.

Ночью у Насанху начался сильный жар. Ни лекарство, оставленное ламой, ни хлопоты мужа не помогали. Едва рассвело, Дугар помчался к Егору, и вдвоем они отвезли Насанху в больницу. Русский врач, женщина, встретила их приветливо. Они долго ждали у дверей кабинета. Наконец врач вышла, покачала головой.

— У нее туберкулез. Почему вы не обратились к нам раньше? Теперь ей надо остаться в больнице.

Дугар испуганно посмотрел на жену.

— Я останусь, — прошептала Насанху беззвучно, одними губами.

* * *

Уже двадцатые сутки лежала Насанху в больнице, а улучшения не было никакого. Она ужасно исхудала, нос и скулы заострились, на щеках пылал огненный румянец. Дугара теперь в дальние рейсы не посылали, чтобы он мог дольше и чаще бывать подле жены. И правда, он сделался чуть ли не сиделкою в маленьком белом больничном корпусе. Как только выдавалась свободная минута, он бежал сюда. Ученица русского доктора, молодая девушка-монголка, объяснила Дугару, что Насанху очень плоха и едва ли удастся поставить ее на ноги.

Это известие сразило Дугара, хотя девушка убеждала его не терять надежды и крепиться. В больницу к Насанху часто приходили товарищи по театральному кружку, постоянными посетителями были Егор с Базаром и многие друзья Дугара по работе. Правда, Сухбат не был ни разу.

Наконец настал самый страшный день в жизни Дугара — Насанху умерла. В тот день его пустили к ней на редкость быстро. Она лежала с закрытыми глазами, но узнала шаги мужа и едва слышно проговорила:

— Сядь ко мне, Дугар. Недолго уже тебе ходить ко мне, ухаживать за мною. Скоро все кончится. Может быть, даже сегодня.

Дугар беззвучно плакал, спрятав лицо в ладонях.

— Не плачь, Дугар… А сынок наш за это время подрос, как тебе кажется?

— Конечно! Мы поим его коровьим молоком. Если хочешь, я принесу его к тебе завтра.

— Завтра?

Она хотела сказать, что завтра будет поздно, что силы ее на последнем пределе, и не смогла. Дугар догадался, побелел смертельно.

— Что ты, Насанху! Ты выздоровеешь непременно!

Но силы ее таяли с каждым мгновением. Она скончалась у него на глазах.

После смерти жены Дугар словно оцепенел. Были похороны; в юрте собрался народ; мать Насанху готовила поминальный обед; девушки из театрального кружка ей помогали. А Дугар ничего не видел и не слышал. Старая мать Насанху обнаружила больше стойкости, чем он. Когда все было кончено, она подошла к зятю, положила ему руку на плечо:

— Сын мой, рождение и смерть — закон вселенной.

А Дугар прижимал к себе малютку-сына и не в силах был вымолвить ни слова в ответ.