Зимним морозным днем 1929 года в автопарке Монгольского транспортного агентства было необычайно шумно и многолюдно. Подле груженых и порожних машин нетерпеливо прохаживались шоферы, время от времени проверяя, не застыли ли моторы. Собирались по двое, по трое, переговаривались. В разговорах то и дело слышалось новое словечко — «Монголтранс». Недавно Советский Союз и Народная Монголия подписали договор о создании акционерного общества Монголтранс. Сегодня по этому случаю в красном уголке агентства созывается общее собрание.
Протоптанная в снегу на дворе дорожка обледенела. Сегодня ее чуть присыпало свежевыпавшим снегом, и каждый непременно поскальзывался. Появился Сухбат. Он тоже едва не упал, но все же удержался на ногах и подошел к товарищам.
— Собрание, видно, еще не началось?
— Нет еще, — ответил кто-то.
— Вот и стали мы Монголтрансом. Будет у нас много новых машин, много русских водителей.
— Верно, так оно и будет, — вступил в разговор подошедший Дугар. — И нам, пожалуй, дадут новые машины.
— Тебе-то зачем новая, братишка? Ты и на старой ездишь прекрасно.
Тон, которым были произнесены эти слова, не понравился Дугару. Хотел он возразить Сухбату, но в это время позвали всех в красный уголок на собрание.
В небольшом зале народу набилось столько, что, казалось, стены не выдержат. Густой гул голосов смешивался с сизым табачным дымом.
— А что теперь будет делать Дэгэху?
— Не иначе как повышение получит.
— Нет, станет ревизором.
А Дэгэху сидел на краю длинного стола и о чем-то говорил с людьми, которых Дугар не знал.
— Товарищи, — вставая, обратился к собравшимся Дэгэху, — разрешите открыть собрание, посвященное радостному событию — основанию акционерного общества Монголтранс.
В зале захлопали.
— Разрешите представить вам председателя Монголтранса товарища Доржа.
Сидевший рядом с Дэгэху человек поднялся с места, потом снова сел. Он объяснил задачи нового транспортного общества, рассказал о помощи Советского Союза, назвал цифры, привел множество примеров. Дугар не сводил с него пристального, испытующего взгляда.
— Этот дарга — бывший партизан, — громко шепнул Сухбат соседям.
Затем слово взял русский, невысокого роста, с рыжеватой бородкой клинышком. Тотчас рядом с ним появился переводчик. Дугар едва не вскрикнул от удивления: он узнал бурята Самдана, который когда-то был переводчиком при Степане и Егоре. Где же он пропадал все это время? Если жил в столице, отчего Дугар ни разу с ним не повстречался, ничего о нем не слышал? Мысли о прошлом взволновали Дугара настолько, что он пропустил мимо ушей все остальные выступления. Запомнилась только здравица в честь Советского Союза; все вскочили на ноги, громко зааплодировали. После собрания Дугар встал в дверях, чтоб не пропустить Самдана. Когда тот выходил, Дугар сказал ему:
— Здравствуйте, Самдан-гуай!
— Здравствуйте, — ответил тот, не останавливаясь.
Но Дугар продолжал:
— Вы меня не узнали? Мы встречались в монастыре Джалханзы-гэгэна. Вы приехали туда из Урги за гэгэном. Я — Дугар…
— Извините, молодой человек, — перебил его Самдан, — но вы определенно что-то путаете. Я никогда не бывал в монастыре, который вы сейчас назвали, и даже слышу о нем впервые.
Дугар остолбенел.
— Товарищ Дэндэв, — окликнул кто-то позади, и Самдан отозвался на это имя.
Дугар был в замешательстве: неужели он и вправду обознался? Он еще раз отыскал в толпе Самдана; тот шел вместе с русскими и вдруг поднял руку и провел по волосам таким знакомым движением, что все сомнения разом отпали: это, безусловно, был Самдан. И неспроста, как видно, сменил он имя, сбрил усы и бороду. Монгол не только давнего знакомца, но и скот, который хоть десять лет не видел, опознает. А у Дугара вдобавок глаз особенно острый, охотницкий. Так почему же все-таки Самдан отрекся и от знакомства, и от себя самого? Нет ли за этим чего-то серьезного?
Дугар отправился домой — у него был выходной день, — а мысли о Самдане не давали ему покоя.
Над Улан-Батором трещал мороз. Прохожие шагали торопливо, растирая на ходу щеки. Солнце светило из туманного круга — верный признак морозов. «Лютая будет нынче зима», — подумал Дугар. Путь домой лежал мимо лавки Сурэна. Теперь она была пуста: двери снаружи приперты бревном, в выбитые окна врывается ледяной ветер…
Многое переменилось в жизни Дугара за минувшие четыре года. Тесть постепенно сокращал торговлю, хоть страсть к наживе в нем и не угасала. Но когда Дугара осудили на партийном собрании за чрезмерное увлечение охотой, усмотрев в этом увлечении корыстные намерения, тесть категорически запретил Дугару охотиться. Наконец Сурэн закрыл лавку совсем. Насанху радовалась бесконечно и часто повторяла, что они отлично проживут своим трудом. Вскоре она поступила на работу в Комитет зрелищных предприятий и первое жалованье целиком отдала мужу.
— Получай, Дугар! Я говорила тебе: будем оба работать — будем жить не хуже других. И никто дурного слова о нас не скажет.
Лишь однажды, хлебнув лишнего, Сурэн попытался излить душу перед дочерью:
— Тяжело мне, дочка! Ты мое единственное дитя, а красные и тебе заморочили голову. Словно пелену на глаза накинули — потому от всего и отказываешься, от богатства нашего отказываешься, скоро и от стариков родителей отречешься.
Весною прошлого года Сурэн пережил тяжкую для него обиду. Ему сообщили, что его дочь играет в спектакле, который высмеивает торгашей. Он не поверил, но, украдкою от всех побывав в клубе, убедился, что это правда. Как обозлен, как разгневан он был! Но Насанху и не думала уступать. Она была жестока, непримирима: нет, она не оставит свою работу, пусть даже отец откажется от дочери! В те дни на Сурэна было страшно смотреть, и Дугар от души жалел старика; А потом… Лучше и не вспоминать!.. По всей стране начали отбирать имущество у бывших феодалов. Не избежал конфискации и Сурэн. У него отняли больше тысячи голов скота, который он держал в худоне, склад и лавку. Оставили юрту, оба флигеля, немного денег, домашнюю утварь — все, чтобы жить не нуждаясь, но — и только. Сурэн заливался слезами, глядя, как от его ворот отъезжают две машины, нагруженные разными товарами — рулонами шелка и других тканей, связками драгоценных шкурок выдры, соболя, норки, потом круто повернулся и бросился во флигель. Грянул выстрел…
Смерть Сурэна была тяжким горем для всей семьи. Особенно — для Насанху. Несколько дней она рыдала и не выходила из юрты. Пересилив себя, мать позвала дочь и зятя, усадила их подле своей постели.
— Вот что, дети мои, мы осиротели, но жизнь-то продолжается. Подумаем вместе, как жить дальше.
Забыв про свою болезнь, она теперь все чаще поднималась, прибирала в юрте и даже готовила на всех. Старого повара Далая рассчитали, и он стал работать в одной из городских столовых. Мать твердила:
— Хворала я от счастья, горе меня исцелило.
Но Дугар и Насанху видели, какого труда стоит пожилой женщине самое незначительное усилие, и по мере возможности, старались избавить ее от лишних хлопот.
Однажды Дугар встретил своего бывшего командира — Даша. Много лет Даш прослужил на заставе, в столице почти не появлялся, и, узнав о его приезде, Дугар очень обрадовался. При первой же встрече он рассказал Дашу обо всем, ничего не утаив. Тот выслушал внимательно и сказал:
— Не думай, дорогой Дугар, что за новую жизнь борются только с винтовкой в руках. Ты ведь не хочешь, чтобы возвратились старые времена с феодалами и князьями? А сам чуть было не сделался пособником старого. Я думаю, что твои товарищи по работе были правы. Торгашество, незаконные сделки революционеру не к лицу.
Много размышлял над этими словами Дугар, и они — больше, чем многое другое, — помогли ему по-новому оценить иные из прошлых своих поступков и устыдиться их.
Когда он вернулся после собрания, Насанху дома не было — она ушла на работу. Дугар заглянул в юрту к теще. Та сидела с чашкой чая в руках, по лицу катился пот.
— Садись со мной чай пить, сынок. Только что заварила — хороший, свежий.
Дугар сел рядом, и пока он пил и рассказывал новости о Монголтрансе, вернулась Насанху.
Однажды холодным зимним утром весь огромный двор гаража оказался запружен новенькими машинами из Советского Союза. Возле машин стояли русские шоферы. Подходили монголы, разглядывали автомобили, было весело и шумно. Дугар сразу оценил новые автомобили: до чего хороши, не то что его старая, дребезжащая развалина! Со вздохом направился он к своему грузовику и принялся счищать с него снег, нападавший за ночь.
— Ничего, у меня тоже славная машина! — утешил он себя вслух.
Один из русских шоферов обернулся и что-то сказал. Дугар не понял, но на всякий случай кивнул головой. Дугар стал заводить мотор, но голос, который он только что услышал, продолжал звучать у него в ушах. Какой знакомый голос! Он узнал бы его среди тысячи других! С какою-то непонятной робостью Дугар поднял голову. К нему шел невысокий человек, светлые волосы выбились из-под шапки. Спокойные глаза, мягкий нос, на губах неуверенная улыбка. Человек сделал еще несколько шагов к Дугару и остановился. Помедлил, вглядываясь в Дугара, потом, едва шевеля губами, проговорил:
— Дугар, Дугар!
— Егор! Е-го-ор!
Дугару казалось, что он кричит во все горло; на самом деле его было чуть слышно. Через мгновение старые друзья уже тискали друг друга в объятьях. Вокруг столпились люди. Дугар смеялся от счастья, говорил невнятно, бессвязно, но всем было ясно, что они оказались свидетелями неожиданной и очень радостной встречи.
— Знакомьтесь, товарищи, — сказал наконец Дугар. — Это мой дорогой друг Егор.
— И вы, товарищи, знакомьтесь, — сказал Егор, обращаясь к русским шоферам. — Это мой дорогой друг Дугар.
Монголы подходили к Егору, крепко жали ему руку, а тот представлялся:
— Егор Степанович Дорогомилов.
Дугар слышал, как Сухбат, пожимая Егору руку, представился ему по-русски. У него получилось:
— Я Дугарын друг.
Выходит, несмотря ни на что, Сухбат продолжает считать Дугара своим другом? Дугар удивился на миг, но сейчас ему было не до Сухбата.
— Я приехал вчера, — рассказывал Егор. — Если бы ты знал, Дугар, как часто я тебя вспоминал!
Подошел механик Кононов. Дугар попросил его переводить: он хотел знать, что произошло за эти годы с Егором. Кононов усмехнулся:
— Знаешь что, Дугар? Давай встретимся вечером и обо всем как следует потолкуем. Что это за разговор на ходу после такой долгой разлуки?
Егор подвел Дугара к новому грузовику:
— Вот моя машина.
Они закурили и разошлись — пора и за работу.
В обеденный перерыв Дугар помчался к Насанху в Комитет. Ему указали какую-то дверь. Из-за двери неслись резкие крики. Дугар отворил. В комнате было несколько человек, среди них и Насанху. Она вскочила со скамейки, выбежала в коридор.
— Что случилось? Из-за чего вы ссоритесь? — спросил Дугар.
— Что ты, милый! Мы готовили новую пьесу, — засмеялась Насанху. — А у тебя что случилось? Почему ты здесь?
— У меня новость: приехал тот самый Егор, о котором я тебе рассказывал так часто. Вечером он будет у нас.
— Замечательно! Я непременно вернусь домой пораньше и все приготовлю.
— Да, ты уж постарайся, Насанху.
— А ты зайди в магазин и купи чего-нибудь вкусного. И еще загляни к нашему Далаю: пусть придет помочь. У меня никогда так не получится, как у него.
Вечером Дугар застал дома веселую суету. Вокруг праздничного стола усердно хлопотали старый Далай, Насанху и ее мать. Тут же взялся за дело и Дугар: наколол дров, принес в юрту, набил печурку сухою щепой.
— Можно идти за Егором? — спросил он.
— Конечно, но сперва переоденься — ведь у нас большой праздник сегодня.
С этими словами Насанху достала из сундука новенький дэл на белой мерлушке, крытой коричневым атласом.
Когда Дугар ушел, Насанху еще раз окинула придирчивым взглядом накрытый стол; потом и они с матерью принарядились. Раздался гудок грузовика. Приехали!
Насанху распахнула дверь юрты. Следом за Дугаром шли трое русских. Хозяйка приветливо пригласила всех войти. Дугар представил Егора жене. Прекрасное лицо молодой женщины зарделось румянцем. По монгольскому обычаю, сперва подали гостям чай, заваренный с молоком. Егор и Кононов пили с удовольствием, но третий гость, которого звали Алеша, едва пригубил незнакомый напиток. Догадливая хозяйка заварила для него одного чистого чаю. Затем Егор достал хорошенькое зеркальце, флакон духов, конфеты, печенье и вручил Насанху и ее матери. Подарки поставили на самое почетное место в юрте.
Когда отужинали, сдобрив сытную еду отличным айраком, Егор принялся рассказывать о себе. После того, как они расстались с Дугаром на границе, Егор спустился в русскую деревню, а оттуда попал в родные края. Трудно описать радость его матери; несколько дней кряду он рассказывал ей о своих приключениях и злоключениях. Жизнь в Сибири была уже спокойная, Советская власть утвердилась прочно. Егор пошел в поселковый Совет. Ему дали землю, он распахал ее, засеял. Через год женился; у нею родился сын. Потом вместе с семьей перебрался в Иркутск. И вот теперь он в Монголии.
Давно не бывало так весело и шумно в юрте Дугара. Узнав, что Насанху играет на сцене, Егор попросил ее спеть. Она охотно исполнила его желание. Потом пел Егор, а товарищи ему подпевали. Разошлись за полночь. Насанху с матерью проводили дорогих гостей до ворот, а Дугар — до самого дома.
В маленькой комнате темно от табачного дыма. Время от времени дверь отворяется, и входит еще один шофер, тоже с папиросою в зубах. Молоденькая машинистка торопливо стучит по клавишам; изредка она косо поглядывает на курильщиков и распахивает настежь форточку, но очень скоро становится так холодно, что она с досадой ее захлопывает. Шоферы то и дело поглядывают на дверь с табличкой: «Управляющий». Выходящие из двери водители выглядят по-разному: у одного на лице написано, что он получил новую машину, у другого выражение мрачное, кислое — сразу ясно, что отказали. Перед Дугаром вошел Сухбат и очень скоро вышел огорченный, успел шепнуть Дугару: «Не дали!» В кабинете сидели Дорж и русский представитель в Монголтрансе; рядом с ними Дугар увидел Дэгэху. Дорж сказал русскому:
— Это Дугар, один из лучших наших водителей. В юные годы он партизанил, воевал с белыми.
— Что ж, надо дать ему новую машину, — сказал русский. Молчавший до сих пор Дэгэху подал голос:
— Дать, конечно, можно, но только Дугар однажды охотился в степи и сломал машину. Так что… — Он снова умолк.
— Это правда? — спросил Дорж.
— Правда. Но это случилось только один раз, — совсем по-детски возразил Дугар, заливаясь краской.
— Технику надо любить, товарищ Дугар. Берите пример с русских товарищей, — посоветовал Дорж. — А новую машину мы вам все-таки дадим. Свой грузовик передадите другому. Вот вам бумаги на получение нового грузовика.
Не помня себя от радости, Дугар выскочил из кабинета. Сухбат дожидался у дверей.
— Ну что, дали?
— Дали! — расплылся в улыбке Дугар.
«Счастливчик этот Дугар», — раздалось вслед, когда они покидали контору.
— А что будет с твоей старой машиной, Дугар?
— Я должен передать ее другому.
Сухбат ничего не сказал, но, улучив минуту, когда Дугара не было, снял с его грузовика свечи и аккумулятор.
Водители автомашин Монголтранса готовились в дальнюю дорогу. Дугар тщательно смазывал мотор своего нового грузовика, когда к нему подошел Егор. Вместе с ним был его ученик Базар, ходивший за Егором как тень. Егор сел в кабину; долго и подробно объяснял он Дугару особенности новой системы управления. Дугар не заметил, как мимо них в контору прошмыгнул человек, мысль о котором занимала его давно. Самдан вошел в маленький кабинетик Дэгэху. Дэгэху даже со стула привстал:
— Что это ты в такой час?
— По-моему, я совершил большую ошибку, когда послушался тебя и поступил на работу в Монголтранс.
— В чем дело? Выражайся яснее.
— Оказывается, меня здесь знают. Я уже тебе говорил, меня опознал этот паршивец Дугар. Да еще русский приехал, который знает меня еще лучше, чем Дугар.
Дэгэху усмехнулся.
— Труслив ты, Самдан, как настоящий заяц! — сказал он, но в душе ощутил беспокойство.
Вместе со Степаном переводчик Самдан ушел к белым, которыми командовал полковник Казангранди, а после знаменитого боя у леса Дух бежал с бароном Унгерном. Ему удалось перейти русскую границу и скрыться на какой-то срок. Потом это временное пристанище сделалось ненадежным, и он вернулся в Монголию. Вскоре его взяли в плен, но как-то ночью он убил караульного и бежал в восточные аймаки, прятался в горах. Наконец он решил, что дольше скрываться не нужно. Он сбрил бороду, переменил имя и приехал в Улан-Батор. Здесь он прожил два года; никто его не тревожил. Он почувствовал себя уверенно, явился к Дэгэху и с его помощью поступил переводчиком в Монголтранс.
— Что ты беспокоишься? — снова заговорил Дэгэху. — Ведь ни тот, ни другой не знают, что ты воевал в отрядах Казангранди.
— Но зато они хорошо знают, что мой приятель Степан был белым. Этого вполне достаточно.
— Я думаю, тебе стоит потолковать с обоими и убедить их, что ты будто бы воевал на стороне красных.
— Не знаю, что и делать. Если они этим заинтересуются, могут найтись еще свидетели. И потом, когда Дугар меня узнал, я сказал, что он ошибся. Как же после этого я стану с ним объясняться?
— Ладно, пока что я пошлю тебя переводчиком с русскими шоферами в Цэцэрлик. Будешь работать в тамошнем отделении. И постараюсь, чтобы этих двоих туда не посылали. Выезжай немедленно. — Дэгэху прищурился. — Если же Дугару или русскому все-таки придется побывать в Цэцэрлике, я тебя извещу заранее.
Насанху проснулась среди ночи. В юрте было тихо. Не вой ли пурги ее разбудил? Или это вернулся Дугар и постучал в калитку? Нет, возвращаться ему рано. Всего лишь несколько дней назад он повез двоих командиров на восточную границу. Командировка была срочная, Насанху даже не успела толком собрать мужа в дорогу… Во дворе залаяли собаки. Дугара они знают, стало быть, это кто-то чужой… И правда, в ворота сильно постучали. На соседней постели проснулась мать — когда Дугар уезжал, Насанху переходила к ней в юрту.
— Пойду узнаю, кто пришел, — сказала Насанху, накидывая дэл.
На дворе было очень холодно, свистал ветер, взметая тучи снега.
— Кто там? — крикнула она в темноту.
— Это я, Сухбат, отворяй скорее, у меня срочное дело.
«Неужто что-нибудь с Дугаром?» — промелькнуло в голове Насанху, пока она торопливо отодвигала засов. Впустив Сухбата, Насанху засветила свечу в своей юрте.
— Ты одна? А где же Дугар?
Только тут Насанху заметила, что Сухбат пьян.
— Зачем ты пришел?
— Узнать, не вернулся ли Дугар. У него теперь новая машина…
— Да, новую машину ему доверили. Ну, так что? Я вижу, Сухбат, никакого дела у тебя нет. Иди домой, я хочу спать.
— Ладно!
Он поднялся и неожиданно обнял ее. Она уперлась ему в грудь обеими руками.
— Отпусти сейчас же, или я позову мать!
Сухбат разжал руки, криво усмехнулся.
— Я хотел испытать, верна ли ты мужу. И за что только вы оба ненавидите меня? В войну мы вместе с Дугаром проливали кровь, потом я не мешал вам пожениться, наоборот, сам ради друга от своего счастья отказался. А вы смотрите на меня, как на волка.
— Что тебе нужно?
— Ничего, кроме чашечки айрака на дорогу. Дай мне напиться, и я уйду.
Она посмотрела на него недоверчиво, но айраку все-таки налила.
— Э, нет, я один пить не буду, налей и себе.
— Перестань, Сухбат! Пей и уходи.
— Ты хотя бы налей, можешь не пить, а я буду думать, что ты тоже пьешь со мною.
— Хорошо, но потом ты уйдешь? Ведь тебя ждет жена. Ты же только что женился!
— Подождет! Мне хотелось бы жить с вами вместе — с тобой и с Дугаром.
— Вернется муж — сам скажешь ему об этом.
— Ты не думай, я вам не навязываюсь. У меня теперь своя семья, недавно сын родился. Но если бы ты вышла за меня, твой отец был бы жив. Я бы не допустил, чтобы с ним так обошлись. И куда только смотрел твой Дугар?
— Довольно, Сухбат, бередить старые раны.
— Нет, погоди, выслушай меня.
Всякий раз, как она пыталась возразить или остановить его, Сухбат резко повышал голос. Теперь Насанху думала лишь о том, чтобы поскорее выпроводить незваного гостя. Что скажут соседи, если услышат мужской голос у них во дворе, — ведь всем известно, что Дугар в отъезде.
— Так вот, Насанху, берегись, как бы с твоим мужем чего дурного не приключилось. Люди по-всякому думают. К примеру сказать, что это он так сдружился с этим русским?
— С Егором?
— Да! Ведь Егор был белогвардейцем. И шпионом.
— Не может быть! — заявила Насанху решительно. — Дугар знает Егора лучше, чем ты.
— А ты, дорогая моя Насанху, плохо знаешь жизнь! Ты ведь ревсомолка, где же твоя бдительность? Ваш хваленый Егор и сейчас, верно, продолжает шпионить. Ни для кого не тайна, что японцы точат зубы на Маньчжурию. Может, Егор — японский шпион. Я думаю, что Дугару про то лучше, чем нам с тобою, известно. Но ты ему ничего не говори, пусть это будет наш секрет. Ты знаешь, как я к тебе отношусь, только потому и доверился.
Насанху промолчала. Вернется Дугар — она непременно с ним поговорит. Во всяком случае отталкивать Сухбата ни к чему — он, видимо, искренне к ним расположен, обиды не затаил. А Егор? Неужели это правда? Нет, Насанху не могла поверить! Но спорить не стала — лишь бы Сухбат убрался поскорее. Наконец он встал.
— До свиданья.
— До свиданья, Сухбат. Приедет Дугар — надо нам встречаться почаще.
Она протянула ему руку. Внезапно он схватил ее, опрокинул на постель, попытался поцеловать, но губы Насанху были плотно сомкнуты. Тогда он зажал ей рот ладонью, чтобы она не закричала. Насанху вывернулась, как кошка, и одной рукой вцепилась ему в волосы. На мгновение Сухбат ослабил хватку. Этого было довольно — Насанху отпрыгнула в угол и схватила ружье.
— Ты что это, Насанху? — едва выговорил Сухбат дрожащим голосом.
— Вон! — сдавленно крикнула она. — Еще один шаг — и я выстрелю.
— Ухожу, ухожу.
Он шагал к калитке, — ноги не слушались, скользили, разъезжались по снегу, — а она шла следом, не опуская ружья. Так под конвоем вышел он и на улицу. Стукнул массивный засов. Насанху вздохнула с облегчением: собственная доверчивость чуть было не довела ее до непоправимой беды.
Наутро Сухбат поджидал Насанху на улице. Он умолял простить его, уверял, что ничего не помнит, кроме того, что нес несусветную чушь. И еще помнит, что боролся с нею, с хозяйкой. Как он теперь взглянет в лицо Дугару! Сухбат плелся за Насанху до самой ее работы. У дверей она бросила ему:
— Не те нынче времена, чтобы мужчина мог взять женщину силой.
— Прости меня! Я ужасно виноват и перед тобою, и перед Дугаром.
Он схватил ее руку и крепко пожал.
В привычной обстановке, среди друзей и музыки, Насанху почти забыла о ночном происшествии. И только слова Сухбата о Егоре неприятным отзвуком дребезжали где-то в глубине памяти.