Ничто из прежних путешествий Мани не могло подготовить ее к величию Парижа. Хотя Варшава похвалялась собственным королевским дворцом, изукрашенными соборами, красивыми особняками и историческими памятниками, все это было словно придавлено мрачной атмосферой российской оккупации. В Париже же, как она обнаружила, красоту города усиливала свобода горожан, которые открыто говорили на собственном языке и без страха обсуждали свои идеалы. Научные исследования, которыми она сама занималась тайком, здесь безраздельно царили во множестве внушительных учреждений. Недавно достроенный институт Луи Пастера уже привлекал исследователей из других стран и предлагал первые в мире курсы микробиологии. Величественная Галерея зоологии открылась рядом с Музеем естественной истории внутри Ботанического сада, который играл не только декоративную роль, но и сохранял вековую коллекцию лечебных растений. А новенькая Эйфелева башня, пусть и презрительно ославленная многими как святотатство, портящее городской пейзаж, несла на своем подножии выгравированные имена семидесяти двух астрономов, химиков, физиков, натуралистов, инженеров и математиков, которых Франция с гордостью причисляла к своим сынам.

Парижский университет, Сорбонна, существовал как этакий возвышенный город в городе. Он мог похвастаться огромным студенческим населением в девять тысяч человек, и его профессора читали лекции в официальных костюмах с белым галстуками и укороченными пиджаками.

В первую неделю ноября 1891 года Маня поступила на Faculté des sciences, факультет естественных наук, – одна из всего двадцати трех женщин среди почти двух тысяч мужчин. Она переиначила свое имя, чтобы оно хотя бы отчасти звучало по-французски, написав на регистрационной карточке «Мари Склодовска» и вскоре привыкла к обращению «мадмуазель».

Однако, когда наступал вечер и она возвращалась домой к сестре и зятю, Париж словно исчезал. Один шаг за порог квартиры Длуских на улице Германии переносил ее обратно в Варшаву. Все в этом доме, от его обстановки до друзей, приходивших в гости, говорило о Польше. Лишь пациенты обоих супругов-врачей были французами. Броня и ее муж обслуживали медицинские потребности квартала под названием Ла-Вийет, расположенного подле скотобоен на северо-восточных окраинах города. Маня-Мари ездила оттуда в Сорбонну и обратно на запряженных лошадьми двухэтажных омнибусах, тратя на путь только в одну сторону целый час, который могла бы тратить на учебу.

Через пару месяцев, устав от этих утомительных поездок, она решила, что средства, вложенные в транспортные расходы, будет лучше потратить на съем мансардной комнатушки в Латинском квартале. В середине марта 1892 года она писала брату Юзефу из своей новой квартиры в доме номер 3 по улице Флаттер: «Это маленькая комнатка, очень удобная, но тем не менее очень дешевая». До химической лаборатории она добиралась оттуда пешком за пятнадцать минут, а до лекционного зала – за двадцать.

«Я тружусь в тысячу раз усерднее, чем в начале моего пребывания», – писала она Юзефу, пока жила у Длуских: «Младший зять имел привычку постоянно меня теребить. Когда я была дома, он не терпел, чтобы я занималась чем угодно другим, кроме приятной болтовни с ним. Мне пришлось объявить ему по этому поводу войну». После переезда Мани мир между ними восстановился. «Естественно, без помощи Длуских я бы никогда не могла так устроиться», – добавляла она.

В полном восторге от своей независимости, Мари как-то не учла тот факт, что не умела готовить. В доме ее детства и все время, пока она работала гувернанткой, еда попросту появлялась перед ней на тарелке. Теперь же, отлученная от стола хозяйственной Брони, она пробавлялась в основном чаем с бутербродами. Она сама не имела ничего против такой ограниченной диеты, но вскоре взбунтовался ее организм, выразив протест частыми головокружениями. Когда она упала в обморок на глазах у своей однокурсницы-польки, та сразу же побежала сообщить об этом Длуским, и «младший зять» насильно увез Мари обратно в Ла-Вийет на неделю, чтобы хорошенько подкормить. Потом, в преддверии надвигавшихся экзаменов, она вернулась в свою мансарду.

«Комнатка, в которой я жила, – вспоминала она годы спустя, – была мансардной, очень холодной в зимнее время, поскольку недостаточно обогревалась маленькой печуркой, для которой часто не хватало угля. В особенно суровую зиму по ночам нередко замерзала вода в умывальнике; чтобы суметь уснуть, мне приходилось наваливать сверху на одеяло всю мою одежду. В той же комнате я готовила себе еду при помощи спиртовки и скудной кухонной утвари. Часто эти трапезы сводились к хлебу с чашкой горячего шоколада, яичнице или фруктам. Никто не помогал мне хозяйничать, и я сама втаскивала то небольшое количество угля, которым пользовалась, на шесть лестничных пролетов вверх». Но, даже несмотря на это, такая жизнь обладала для Мари «истинным очарованием».

«Все новое, что я видела и узнавала, приводило меня в восторг. Мне словно открывался новый мир, мир науки, который мне, наконец, было позволено познавать совершенно свободно».

Силы, повелевавшие Вселенной, – гравитация, электричество, магнетизм – пронизывали лекции, которые она слушала, эксперименты, которые она ставила, и трактаты, над которыми она корпела в библиотеке или своей комнатушке до самого утра. Однако вскоре Мари стало ясно, что годы честных самостоятельных занятий не смогли адекватно подготовить ее к университетскому курсу математики. Даже вроде бы свободное владение французским иногда давало сбой. Поэтому она удвоила усилия, выжимая из себя все соки. К концу второго года учебы Мари стала лучшей на своем потоке на июльских экзаменах 1893 года и получила свой первый диплом – licenciée èn sciences physiques [3].

На том ее образовательные приключения могли и кончиться, но 600-рублевая стипендия Александровича купила ей еще один год аренды мансардной комнатушки, еще один год учебы в Сорбонне. «Едва ли нужно говорить, что я рада вернуться в Париж, – писала она Юзефу в середине сентября 1893 года после недолгого пребывания дома. – Мне было очень трудно вновь расстаться с отцом, но я видела, что он здоров, бодр и что он может без меня обойтись – особенно поскольку ты живешь в Варшаве. А что до меня, то на кону стоит вся моя жизнь».

По ее словам, в предвкушении начала занятий она занималась «непрестанно». В этом году ей предстояло потрудиться ради диплома по математике. В числе ее профессоров были физик Габриэль Липпман, который в то время оттачивал свою технологию цветной фотографии, и прославленный математик Анри Пуанкаре.

В начале 1894 года профессор Липпман помог Мари получить поручение от Общества поощрения национальной промышленности. Она должна была изучить магнитные свойства десятков разновидностей стали – это был вопрос огромной коммерческой важности. Магниты служили необходимыми компонентами навигационных компасов на протяжении почти тысячи лет. В последнее время они нашли себе более широкое применение в электротехнике. Электричество, теперь курсировавшее по Парижу, делало возможным телеграфное сообщение, двигало электрические трамваи, освещало по ночам проспекты и поднимало и опускало лифты в Эйфелевой башне. Нужны были новые инструменты для выработки и измерения гораздо более мощных электрических токов новой эпохи, а инструменты эти зависели от составлявших их основу магнитов.

Исследование сталей, указывал Липпман, могло стать приемлемой темой для докторской диссертации, если мадмуазель Склодовска решит взбираться к этой высшей ступени достижений для любого ученого. Он явно считал ее способной на это. А пока эта работа приносила бы ей небольшую субсидию. Сознавая собственную неопытность, Мари приняла предложение одного из друзей познакомить ее с ученым-физиком, который был уже хорошо знаком с исследованиями магнетизма.

Первое впечатление Мари от Пьера Кюри – «высокого молодого человека с рыжевато-каштановыми волосами и большими ясными глазами», стоявшего в проеме стеклянной двери, – оставило неизгладимый след в ее памяти. Ему в то время было тридцать пять лет, он был на восемь лет старше Мари, хотя на вид и показался ей моложе. «Я обратила внимание на серьезное и благородное выражение его лица, а также некоторую рассеянность в поведении, обличавшую в нем мечтателя, поглощенного своими размышлениями». Он выказал ей «простую сердечность». Их беседа переключалась с вопросов науки на социальные и гуманитарные проблемы, которые живо интересовали обоих, и они ощущали удивительное родство душ.

Ни один из них не шел на это организованное знакомство с расчетом найти партнера по жизни. Ее постигло болезненное разочарование в любви. Он давным-давно поклялся не сходиться близко ни с одной женщиной. Пьер оправдывал это решение в дневниковых заметках, записанных в возрасте двадцати двух лет: «Женщина любит жизнь ради самой жизни намного больше, чем мы. Одаренные умом женщины – редкость. Поэтому, когда мы… отдаем все свои мысли какой-то работе, которая отчуждает нас от ближних, именно с женщинами нам приходится бороться. Мать требует от своего ребенка превыше всех вещей, даже если ей придется ради этого сделать из него дурака. Любовница также желает обладать своим возлюбленным и нашла бы вполне естественным принести в жертву редчайший в мире гений ради часа любви».

В следующий раз они увидели друг друга на собрании Физического общества, где Пьер был завсегдатаем и пылким участником дискуссий. Вскоре после этого он послал Мари на адрес лаборатории Липпмана, где она работала над своим проектом, экземпляр своей недавней работы о симметрии между электрическими и магнитными полями. И сделал дарственную надпись: «Мадмуазель Склодовской, в знак уважения и дружбы от автора, П. Кюри».

«Спустя некоторое время, – писала она потом в своем автобиографическом очерке, – он посетил меня в моей студенческой комнате, и мы сделались добрыми друзьями».

Во французском языке слово, обозначающее магнит, aimant, имеет второе значение – «любящий». Любовь – подходящая метафора для притяжения магнитных противоположностей. Два магнитных бруска слипнутся в одно целое, если поднести друг к другу их противоположные полюса, но будут отталкивать друг друга, если попытаться соединить концы с одинаковым зарядом. Как и человеческое влечение, магнитное притяжение со временем может ослабнуть. Более того, хотя ученые конца XIX века разделяли магнитные материалы на «постоянные» и «временные», они признавали, что «перманентный магнетизм», вероятно, так же недостижим, как вечная любовь. Заказанное Мари исследование, как надеялись промышленники, обнаружит те аспекты производства стали, которые будут наиболее благоприятными для изготовления долговечных магнитов.

Пьер Кюри

С древних времен литейщики нагревали железную руду на горящем угле, чтобы выплавлять углеродистую сталь – более прочный и твердый металл, чем железо, – для изготовления оружия и инструментов. Современные французские промышленники следовали слегка иной химической формуле, обогащая свои сплавы дополнительными элементами, например хромом и марганцем, чтобы усилить то или иное из наиболее желательных качеств стали. Заводы-производители еще больше дифференцировали свою продукцию, разрабатывая собственные методы нагревания и охлаждения материала путем отжига, закалки или отпуска. Детали этих методов термической обработки хранились в тайне как секреты ремесла.

Мари получила для своего исследования сорок семь образцов французской стали. Некоторые из них имели форму колец, но большинство представляли собой небольшие бруски около восьми дюймов [4] в длину и один сантиметр в квадратном сечении. Ей предстояло определить, какие из них будут легче всего намагничиваться и с наибольшей вероятностью сохранят свои приобретенные магнитные свойства на протяжении многих лет.

Пьер вел собственные независимые исследования магнетизма в школе, где работал директором ученических лабораторий. В одном эксперименте он продемонстрировал, что такие материалы, как железо и никель, теряют свои магнитные свойства при нагревании, и взял на себя труд отметить температуру, при которой эта перемена происходила с каждым из нескольких материалов [5]. Пьеру была хорошо знакома аппаратура, необходимая для индукции магнитных свойств в кусках стали, для измерения силы конкретного магнита… короче говоря, для почти любых экспериментов с магнитами. И он был более чем готов поделиться этими знаниями с Мари.

Хотя ни Мари, ни Пьеру не было свойственно надолго отвлекаться от дела, они каким-то образом находили возможности где-то вместе бывать и чем-то заниматься. Однажды он повел ее на Ми-Карем, традиционный карнавал посреди Великого поста, и буйная толпа растащила их с Мари в разные стороны, так что прошло несколько минут, прежде чем им удалось воссоединиться. Этот инцидент произвел на Пьера глубокое впечатление как символ того, насколько легко могут быть разорваны узы, возникшие между ними. Когда он пригласил ее познакомиться с его родителями в доме, где жил с ними, в парижском предместье Со [6], она верно поняла значение этого приглашения.

Мари с удивлением обнаружила, что Эжен и Софи-Клэр Кюри напоминали по складу характера ее собственных мать и отца, и прониклась к ним теплыми чувствами так же легко, как и к Пьеру. И все же она не могла позволить себе выйти замуж за иностранца. Едва окончив учебу и получив свой диплом licenciée ès sciences mathématiques [7], на сей раз заняв второе место по результатам экзаменов среди всего выпуска, она поспешила на родину к собственной семье.

Тем летом, в 1894 году, разделенные тысячей миль, они с Пьером регулярно переписывались. «Было бы прекрасно, – писал он ей в августе, – идти по жизни вместе, завороженными нашими мечтами: вашей мечтой о будущем вашей родины, нашей общечеловеческой мечтой и нашей мечтой о науке. Из всех них, полагаю я, лишь последняя является обоснованной». Только в царстве науки, пояснял он, могут они быть уверены в том, что принесут больше блага, чем вреда: «Здесь наша почва надежнее и очевиднее, и, как бы ни была мала, она есть наше истинное приобретение».

Через пару дней в его письме звучит тревога: «Не знаю, отчего я вбил себе в голову, что должен удерживать вас во Франции, сделавши изгнанницей из собственной страны и семьи, не имея предложить вам ничего хорошего в обмен на такую жертву». В то же время Пьер искренне верил, что профессиональные перспективы для нее лучше в Париже, нежели в Польше. Если она не желает выходить за него замуж, то, может быть, согласится поддерживать тесные дружеские отношения? Есть подходящие комнаты «на улице Муфтар», сообщал он ей, «с окнами, выходящими в сад. Эта квартира разделена на две независимые части».

В сентябре Мари послала Пьеру свою фотографию, которая ему «очень понравилась». Он показал ее своему старшему брату Жаку, который был его соратником все годы продуктивных исследований и участвовал в изобретении нескольких запатентованных научных инструментов, например аналитических весов и датчиков для измерения электрического заряда. Жак, профессор минералогии в Монпелье, нашел, что у Мари «вид очень решительный, даже строптивый».

Все же вернувшись в октябре в Париж, Мари перебралась в комнатку в новом медицинском кабинете Брони, которая в свободное от приема пациентов время стояла пустой. Пьер продолжал активно ухаживать за ней, насколько это было для него возможно, продолжая жить в Со, примерно в шести милях от Парижа: его мать слегла с серьезной болезнью, и отец Пьера, местный врач, сам ухаживал за ней.

«Сегодня не приеду повидаться с вами, – извинялся Пьер в записке, которой отменял их свидание в середине недели. – Отцу надо объезжать с визитами пациентов, и я останусь в Со до завтрашнего вечера, чтобы маман не была одна». Мучимый неуверенностью в себе, он добавил: «Я чувствую, что вы, должно быть, испытываете ко мне все меньше и меньше привязанности, в то время как мои теплые чувства к вам растут с каждым днем».

Несмотря на весь его блестящий ум и оригинальность, не говоря уже о многочисленных научных работах, которые он опубликовал в физических журналах, Пьер никогда не стремился получить докторскую степень. После первой ступени обучения в Сорбонне он некоторое время служил помощником-лаборантом у одного из преподавателей, потом перешел на должность, которую занимал и на момент знакомства с Мари, осуществляя организацию и управление ученическими лабораториями в Школе промышленной физики и химии. Студенты обожали своего наставника, а администрация благосклонно смотрела на его независимую исследовательскую деятельность. Время от времени Пьер занимался изучением какого-нибудь природного феномена ради чистой радости интеллектуальных упражнений, не пытаясь опубликовать результаты или претендовать на честь какого-нибудь открытия. Он питал такое отвращение к саморекламе, что решил не пытаться улучшить свое положение, даже когда один из преподавателей школы ушел на пенсию, создав вакансию.

«Какая это неприятная необходимость – выступать соискателем на любую должность! – жаловался он в письме Мари. – Я не привык к подобным, в высшей степени деморализующим занятиям». Когда директор школы пытался добыть для него официальное признание его научных заслуг, Пьер прислал ему письмо с такими словами: «Мне сказали, что вы намерены вновь предложить мою кандидатуру префекту для награждения. Умоляю вас этого не делать. Если вы добьетесь для меня этого отличия, то обяжете меня отказаться от него, ибо я твердо решил не принимать никаких наград. Надеюсь, что вы пожелаете помочь мне избежать поступка, который выставит меня смешным в глазах многих. Если ваше намерение состоит в том, чтобы доказать мне ваше участие во мне, то вы уже это сделали, и гораздо более действенным способом, глубоко меня растрогавшим, предоставив мне средства, чтобы работать, ни о чем не тревожась».

Хотя Пьер был всем доволен, он зарабатывал всего 300 франков в месяц – примерно столько составляла заработная плата фабричного рабочего. Теперь же появление в его жизни Мари дало ему стимул к профессиональному самоутверждению, начиная с подготовки докторской диссертации, которая описывала его открытия, сделанные за предыдущие четыре года, озаглавленной «Магнитные свойства тел при различных температурах».

Мари с интересом наблюдала, как Пьер успешно защищал свою диссертацию в Сорбонне в марте 1895 года перед ученым советом из профессоров университета, в число которых входил и ее преподаватель физики, Габриэль Липпман. Будущее Пьера было в руках этих людей, но даже в том, как они сидели, готовясь оценивать его, в самих их позах выражалось живейшее внимание к его мастерскому выступлению. «Я помню простоту и ясность изложения, – писала она впоследствии, – высокую оценку, на которую указывало обращение профессоров, и беседу между ними и кандидатом, которая напомнила мне о собраниях в Физическом обществе».

Благодаря признанию своих заслуг, а также рекомендациям маститых ученых Пьер поднялся на новый, созданный специально ради него пост профессора в школе, где уже проработал двенадцать лет, École Municipale de Physique et de Chimie Industrielles [8]. Его заработок почти удвоился и составлял теперь 6000 франков в год. Тем не менее он заверял, что готов переехать в Польшу, если этого потребует от него Мари.

В середине июля Мари поведала брату о причине внезапной отмены своих планов, касавшихся летних каникул. Она не вернется в Варшаву, как обычно, – и, может быть, вообще никогда. Юзеф на это ответил:

«Думаю, ты права, что следуешь своему сердцу, и никакой справедливый человек не мог бы тебя за это упрекнуть. Зная тебя, я убежден, что ты навсегда останешься полькой всею твоею душой, а также никогда не перестанешь быть частью нашей семьи… И мы тоже никогда не перестанем любить тебя и считать тебя родной.

Для меня было бы бесконечно предпочтительнее знать, что ты в Париже, счастлива и довольна, чем снова видеть в нашей стране, сломленную сознанием того, что ты пожертвовала всею своею жизнью и стала жертвой слишком изощренного представления о долге. Теперь мы должны стараться видеться друг с другом как можно чаще, несмотря ни на что.

Тысячу раз целую тебя, дорогая Маня, и позволь вновь пожелать тебе счастья, радости и успеха. Передай мой сердечный привет своему жениху. Скажи ему, что я приветствую его как будущего члена нашей семьи и предлагаю ему свою дружбу и симпатию без всяких оговорок. Надеюсь, он также одарит меня своей дружбой и уважением».

Мари и Пьер Кюри – молодожены, 1985 г.

Юзеф и его молодая жена не смогли приехать на свадьбу, состоявшуюся 26 июля 1895 года, но были отец Мари и ее сестра Хелена – так же как, разумеется, Броня и Казимеж Длуские. Церемония состоялась в городской ратуше в Со, где невеста и жених обменялись клятвами, но не кольцами. После этого родители Пьера устроили небольшой банкет в собственном саду. Затем молодожены на велосипедах отбыли проводить медовый месяц среди рыбацких деревушек в Бретани.

«Когда ты получишь это письмо, – писала Мари подруге своего детства Казе, – твоя Маня уже сменит фамилию. Я собираюсь замуж за человека, о котором рассказывала тебе в прошлом году в Варшаве. Меня печалит мысль, что придется навсегда остаться в Париже, но что поделать? Судьба пожелала, чтобы мы глубоко привязались друг к другу, и мысль о расставании для нас нестерпима».

Она написала бы раньше, извинялась Мари, но сама лишь недавно и «очень быстро» пришла к внутреннему решению навсегда поселиться во Франции.

«Когда получишь это письмо, напиши мне: мадам Кюри, Школа физики и химии, улица Ломон, дом 42. Отныне это моя фамилия. Мой муж – профессор в этом учебном заведении. В следующем году я привезу его в Польшу, чтобы он познакомился с моей родиной, и непременно представлю его моей милой названой сестре – и попрошу ее любить и жаловать его».