Отчасти стать мадам Кюри означало научиться готовить. Это оказалось делом несложным и ничуть не таинственным, только отнимало много времени. Броня снабдила сестру рецептами нескольких обычных блюд, сопроводив их наглядной демонстрацией. Мари также купила кулинарную книгу и методично проработала ее, рецепт за рецептом, оставляя заметки на полях о своих успехах или неудачах в каждом кулинарном эксперименте. Пьер, который, казалось, вообще едва замечал, что2 ест, не видел разницы между первыми и вторыми, так что в этом отношении, как и в других областях совместной жизни, они казались идеальной парой.
Мари как жене Пьера было дозволено перенести свой исследовательский проект по намагничиванию стали в промышленную школу, где он работал. У Пьера по-прежнему не было своего собственного лабораторного помещения, даже после того как его повысили до профессора, но он продолжал ставить эксперименты в ученических лабораториях или, когда они были заняты, в коридоре, ведшем от лабораторий к лестнице. Здесь он проводил исследования по выращиванию кристаллов, пытаясь определить факторы, способствовавшие их развитию. Здесь же Мари разместила оборудование для тестирования магнитов, созданных из стали разных марок.
Проработав весь день на глазах друг у друга, они затем рука об руку проходили пять кварталов до дома на улице де ла Гласьер, в котором была их скудно обставленная квартира, и ужинали, сидя за противоположными сторонами белого деревянного стола, который заодно служил им и общим письменным.
По вечерам Пьер писал лекции для своего нового курса физики. Поначалу их темы – кристаллография и электричество – чередовались. Некоторое время назад, в 1880 году, Пьер и его брат Жак объединили эти две дисциплины в одну, обнаружив, что определенные кристаллы генерируют электрический ток, если принудительно изменить их форму. Братья назвали этот эффект пьезоэлектричеством, что означало электричество, возникающее в результате давления.
Мари, которая планировала стать преподавателем, как Пьер, проводила часы после ужина за подготовкой к состязательным квалификационным экзаменам, agrégation (агрегации), которые обеспечили бы ей необходимые сертификационные документы для преподавания в школе второй ступени для девушек.
«Все идет благополучно, – уверяла она своего брата Юзефа в ноябре. – Мы оба здоровы, и жизнь к нам милостива. Я мало-помалу обустраиваю нашу квартиру, но намерена сохранять в ней стиль, который не будет доставлять хлопот и требовать внимания, поскольку сторонних помощников у меня очень мало – только одна женщина, которая приходит на час в день, чтобы перемыть посуду и сделать черную работу. Готовлю и веду хозяйство я сама.
Каждые пару-тройку дней мы ездим в Со, чтобы навестить родителей мужа. Это не мешает нашей работе; у нас там на первом этаже две комнаты, где есть все, что нам нужно; поэтому мы чувствуем себя там как дома и можем заниматься той частью нашей работы, которую нельзя сделать в лаборатории.
В погожие дни мы ездим в Со на велосипедах; пользуемся поездом, только когда льет как из ведра».
В лаборатории Мари могла пользоваться печами, ваннами, батареями, гальванометрами и другой аппаратурой, прогоняя разные образцы стали через ряд испытаний. Дома или в Со она анализировала свои наблюдения, вела расчеты, интерполировала и сводила в таблицы результаты – и составляла планы, какой эксперимент попробовать в лаборатории следующим.
Один за другим она превратила каждый из сорока семи образцов стали в магниты с помощью проводов под напряжением. Электрический ток в проводах создавал магнитное поле, способное индуцировать магнетизм в восприимчивых к нему материалах. Сталь по своей природе обладала выдающейся восприимчивостью к намагничиванию. Вскоре Мари смогла отразить в журнале наблюдений, какие образцы – то есть какие химические рецепты стали, раскрытые ей индивидуальными производителями, – становились самыми сильными магнитами. Она также стремилась определить, какие физические манипуляции – конкретные сочетания нагрева, охлаждения и давления – могут наилучшим образом сохранить и продлить жизнь столь желанным магнитным свойствам. Например, некоторые производители подвергали свою намагниченную сталь ударным нагрузкам, которые Мари имитировала, намеренно бросая образцы на пол или стуча по ним кувалдой.
Лето 1896 года застало ее за сдачей экзаменов на право преподавательской деятельности, которые продолжались несколько недель, с июля по середину августа, и совпали с первой годовщиной ее свадьбы. Подтверждая свои прежние академические достижения, она показала первый результат среди экзаменовавшихся. Они с Пьером отпраздновали это событие, вновь поехав в отпуск на велосипедах. Однажды вечером во время путешествия на юг, «задержавшись до сумерек в ущелье Трюйер», вспоминала она годы спустя, «мы были очарованы, услышав, как замирает в отдалении народная песня, доносившаяся до нас из маленькой лодочки, плывшей вниз по течению. Мы так плохо рассчитали время, что добрались до своего временного жилища только перед самым рассветом. В одном месте на пути туда во тьме мы повстречались с телегами, запряженными лошадьми, которые испугались наших велосипедов, вынудив нас срезать путь по возделанным полям. Через некоторое время мы вернулись на прежнюю дорогу на высоком плато, залитом нереальным лунным светом. И коровы, проводившие ночь в загонах, неторопливо подходили к загородке, разглядывая нас большими спокойными глазами».
Второй год их брака был очень похож на первый. Теперь у Мари был учительский сертификат, но не было учительской должности, и она все свое время посвящала исследованию стали.
В начале марта 1897 года она извинилась перед подругой своего детства Казей за то, что опоздала с поздравлениями по случаю ее дня рождения, но привела веские причины своего опоздания. «У меня будет ребенок, – писала она. – Больше двух месяцев у меня постоянное головокружение, весь день напролет, с утра до ночи. Я сильно утомляюсь и неуклонно слабею и, хотя больной не выгляжу, чувствую себя не в силах работать и нахожусь в очень плохом состоянии духа».
Постоянная слабость тревожила ее и в связи с тяжелым положением в Со. Она объясняла Юзефу это так: «Мать моего мужа по-прежнему больна, и, поскольку ее болезнь неизлечима (рак груди), все мы очень подавлены. Боюсь, помимо прочего, что развязка ее болезни и моей беременности наступит одновременно. Если так случится, то моему бедному Пьеру придется пережить несколько очень тяжелых недель».
Когда завершилась начальная фаза дискомфорта и головокружений, о которых она писала Казе, Мари почувствовала себя достаточно сносно, чтобы возобновить эксперименты. К июлю она была готова провести заключительное испытание – испытание временем. Как долго смогут «постоянные» магниты, которые она изготовила с помощью лучших методов, сохранять свой магнетизм? Эта фаза исследования создала превосходную возможность для расслабленного отдыха. Мари договорилась о встрече со своим отцом в маленьком отеле на скалистом побережье в Порт-Блан в Бретани, а Пьеру предстояло присоединиться к ним, после того как он дочитает последние лекции семестра.
Впервые за все время их брака супругам предстояло провести врозь больше пары часов. Пьер тосковал по жене, стараясь как можно лучше выразить эту тоску на польском языке, который начал к тому времени учить: «Моя девочка, такая дорогая, такая милая, которую люблю так сильно, я сегодня получил твое письмо и очень счастлив».
«Мой дорогой муж! – отвечала она ему в ответной открытке, помня об ограниченности его польского словаря и стараясь выбирать слова попроще. – Здесь прекрасная погода, светит солнце и тепло. Мне без тебя очень грустно. Приезжай скорей. Жду тебя с утра до вечера – а тебя все нет. У меня все хорошо. Работаю, сколько могу, но книга Пуанкаре труднее, чем я ожидала. Мне нужно поговорить с тобой о ней и вместе с тобой просмотреть те части, которые представляют для меня трудности».
Поскольку приезд его откладывался из-за необходимости быть в Со с больной матерью, Пьер в длинных письмах вернулся к французскому языку. «Я думаю о своей дражайшей, которая делает полной мою жизнь, и жажду обрести новые способности. Мне кажется, что если я буду сосредоточивать свое сознание исключительно на тебе, как сейчас, то смогу увидеть тебя и проследить за тем, что ты делаешь, а также заставить тебя ощутить, что я в этот момент целиком твой, – но видение все не приходит».
Наконец, приезд из Монпелье брата освободил Пьера от исполнения сыновнего долга, и в августе он приехал в Порт-Блан. Они с Мари, которая была на восьмом месяце беременности, вместе отправились в Брест своим обычным манером, на велосипедах. Они обожали, по выражению Мари, «меланхоличные берега Бретани», но в этот раз ей недоставало физической выносливости, чтобы в полной мере оценить «заросли вереска и утесника, тянущиеся до самых оконечностей Финистера, точно когти или зубы, впивающиеся в воду, которая вечно ярится на них».
Прервав вояж, чтобы спешно вернуться в Париж, 12 сентября Мари родила. Молодые родители назвали свою дочь Ирен. Пьер разорил скромный семейный бюджет на бутылку шампанского и несколько телеграмм в Варшаву.
Через четыре дня после рождения Ирен Мари вернулась в лабораторию, чтобы проверить силу своих магнитов. К своему удовлетворению, она не обнаружила в них никаких явных перемен за время, прошедшее после замеров в начале лета. В идеале она могла бы продолжать испытания гораздо дольше, но у нее на руках было уже достаточно данных, чтобы начать описывать результаты с конкретными рекомендациями.
Незадолго до конца сентября, как и опасалась Мари, умерла мать Пьера, и радостное настроение семьи сменилось скорбным. Софи-Клэр Депуйи-Кюри похоронили в Со, недалеко от дома, в котором она вырастила своих двух прекрасных сыновей. Она первой из Кюри упокоилась на кладбище Со, поскольку родня ее мужа была родом из Эльзаса, что на северо-востоке страны. Доктор Кюри выбрал для могилы жены скромное надгробие. В закругленной верхней части выгравировали ее имя и оставили под ним местом, куда впоследствии предстояло добавить его собственное:
Мадам КЮРИ
Урожденная Софи-Клэр
ДЕПУЙИ
1832–1897
Осиротевшее семейство делало все возможное, чтобы после этой утраты вернуть в свою жизнь подобие равновесия. «Я все еще кормлю грудью мою маленькую Королеву, – писала Мари отцу в ноябре, едва отпраздновав тридцатилетие, – но в последнее время мы всерьез опасаемся, что продолжить не смогу». Вес ребенка резко снизился, поэтому Ирен «выглядела плохо, была вялой и нездоровой. Вот уже несколько дней, как положение улучшается. Если она будет нормально прибавлять в весе, я продолжу кормить ее сама. Если же нет, найму кормилицу, несмотря на то что это очень меня опечалит и невзирая на расходы; я ни за что на свете не стала бы вредить развитию моего ребенка».
Прошла еще неделя, прежде чем Мари решилась на трудный шаг и наняла кормилицу. Однако она старалась брать на себя всю остальную заботу об Ирен: купать ее, одевать, писать ежедневные заметки о ее развитии, петь ей по вечерам колыбельные. Старый доктор Кюри, который принимал роды, теперь не мог надышаться на внучку, находя утешение своей скорби в каждом ее движении. Он предложил Мари и Пьеру перебраться к ним, чтобы помогать растить внучку.
Получив такую поддержку, Мари подготовила сорокастраничный отчет об исследовании стали. Она указала, что те марки стали, которые отличались наибольшим содержанием вольфрама, сохраняли магнитные свойства устойчивее всех, и определила оптимальное содержание вольфрама в магнитных сталях как 5,5 процента. Разновидности вольфрамовой стали, которые содержали также от 1 до 2 процентов молибдена, добавила она, проявили себя в испытаниях еще лучше. Она подозревала, что это открытие может явиться неожиданностью для промышленников, поскольку еще никто не называл элемент молибден помощником в придании магнитных свойств. Уточнив идеальный химический состав, она указала, что оптимальный финишный процесс должен включать медленное прогревание магнитов при температуре 60–70 градусов по Цельсию в течение примерно двух суток.
В декабре она сдала свой отчет Société pour l’Encouragement de l’Industrie Nationale [9]. Общество незамедлительно огласило ее открытия в своем ежемесячном бюллетене, похвалив ее работу как «важную», и вскоре после этого опубликовало полный текст ее статьи. 1 500 франков, которые Мари получила в качестве компенсации за свое исследование, дали ей возможность отплатить добром за добро. Она прекрасно помнила, как 600 рублей стипендии Александровича в 1893 году позволили ей прожить еще один год в Париже, подготовиться к получению второго университетского диплома, принять это самое поручение от сталелитейной промышленности и наслаждаться всем тем, что повлекли за собой эти приключения.
И вот теперь ей представилась возможность дать такой же шанс кому-то другому.
Такая демонстрация благодарности с ее стороны глубоко поразила сотрудников фонда, выделявшего эти гранты, и сделала Мари анонимной благодетельницей следующей достойной студентки – такой же нищей, какой была она сама, и так и оставшейся ей неизвестной.
Рекомендации Мари по магнитным сталям публиковались в виде многочисленных выдержек и переводов. Некоторые рецензенты сдержанно хвалили проделанную ею работу как «терпеливую и систематическую», а некоторые металлурги громко возражали против вторжения в их сферу новичка, да еще и женщины. Через несколько лет был опубликован похвальный итоговый отзыв британского промышленника и изобретателя Рукса Кромптона, который признал общий положительный эффект от ее вклада: «Все изготовители инструментов в неоплатном долгу перед Мари Кюри за опубликованную ею превосходную работу в отношении придания стальным брускам магнитных свойств и их сохранения. Мадам Кюри указала, сколь многое зависит от точной температуры, до которой следует нагревать магнитную сталь перед плунжированием, и если точно следовать ее указаниям, то неизменно получаются превосходные желаемые результаты. Труд, который она подарила миру, в этом отношении почти уникален по своему характеру и точности».
Ближе к концу 1897 года, столь богатого событиями для семьи Кюри, 16 декабря, когда Ирен было три месяца от роду, Мари набросала первые заметки, касавшиеся нового исследовательского направления, которое она выбрала для своей докторской диссертации. Так случилось, что она записала их в лабораторном дневнике Пьера. Дома она вела два собственных дневника – для записи домашних расходов и этапов развития Ирен, часто замеряя вес малышки до и после кормлений. Воспользоваться пустыми страницами из дневника мужа для нового проекта показалось ей допустимым и более чем разумным, учитывая их общую научную деятельность.
«В нашей совместной жизни, – писала она впоследствии, – мне было дано узнать его так, как он и надеялся, и с каждым днем проникать все глубже в его мысли. Он оказался всем тем, о чем я мечтала в начале нашего союза, и много лучше. Мое восхищение его необычайными достоинствами непрерывно росло; он жил идеалами столь редкими и столь возвышенными, что иногда казался мне единственным в своем роде существом, свободным от всякого тщеславия и от мелочности, которую обнаруживаешь в себе и других и о которых судишь снисходительно, хоть и стремишься к более совершенному идеалу».