Женщина, известная миру как мадам Кюри, пришла в этот мир 7 ноября 1867 года под именем Марии Саломеи Склодовской. Младшая из пятерых детей в семье, дома она отзывалась на имя Маня и на уменьшительное Манюся, а иногда и на прозвище Анчупечо. У нее было больше домашних прозвищ, чем у брата и любой из сестер, потому что она была в семье не только «младшенькой», но и самой миниатюрной и не по возрасту смышленой. К четырем годам Маня самостоятельно освоила грамоту и с тех пор читала с такой страстью, забывая обо всем на свете, что старшие дети превратили придумывание всяческих способов отвлечь ее в азартную игру.

Рано проснувшимся интересом к науке она обязана отцу, Владиславу Склодовскому, который преподавал математику и физику в одной из варшавских средних школ для мальчиков. Благодаря ему в семейной квартире были барометр и другие научные приборы, и он с энтузиазмом рассказывал об этих вещах своему единственному сыну и четырем дочерям. С таким же почтением Владислав относился к языкознанию и литературе. Субботними вечерами, читая детям вслух, он часто выбирал книги на английском языке, например «Давида Копперфильда» Чарльза Диккенса, с листа переводя текст на польский. Французские же или немецкие книги перевода не требовали, поскольку дети разговаривали на нескольких иностранных языках. Отец также привил им особое почтение к поэтам, прославлявшим подвиги героев-поляков.

Единственной ошибкой Владислава, как гласят семейные предания, была его преданность проигранному делу польского национализма. Польша, некогда бывшая крупнейшей страной Европы, постепенно сдавалась под натиском агрессивных соседей – Австрии, Пруссии и России, так что к 1795 году вся территория, долгое время известная под этим названием, была расчленена и поглощена окружавшими ее государствами. Граждане, продолжавшие считать себя культурными поляками, объединились, чтобы вернуть стране суверенитет, но националистические восстания 1830 и 1863 годов были жестоко подавлены, вожди повешены, а тысячи их сторонников сосланы в Сибирь. Преподававший в гимназии Варшавы, управляемой русскими, гордый поляк Склодовский вызвал гнев своего начальства, и его уволили. К несчастью, примерно в то же время патриотически настроенный преподаватель вложил средства, накопленные за всю жизнь, в деловое предприятие мужа своей сестры – паровую мельницу в деревне, – которое прогорело и сделало обоих банкротами.

Еще бо2льшая беда постигла мать Мани, Брониславу Богускую-Склодовскую, которая тоже преподавала в одной из школ Варшавы и служила директрисой частной школы для девочек. Через несколько лет после рождения пятого ребенка у нее развились первые признаки чахотки – в те времена болезни столь же смертельной, сколь и распространенной. Хотя способы заражения ею были недостаточно исследованы, Бронислава принимала все меры предосторожности, какие только могла придумать, например держала для себя отдельную столовую посуду. Страх заразить детей вынудил ее перестать обнимать и целовать их. Когда болезнь усугубилась, она стала искать покоя и свежего воздуха [1] на горных курортах в Австрии и юге Франции, уезжая туда в сопровождении старшей дочери Зофьи. Два года, начиная с 1874-го, Маня тосковала в долгой разлуке с этими двумя любимыми родственницами.

Тем временем дорогое лечение матери ввергло семью в еще более бедственное положение. Отчаявшийся отец стал селить в доме все больше учеников-пансионеров. Эти мальчики теперь жили в спальнях детей Склодовских, вытеснив Маню и ее сестер в гостиную, куда днем приходили на уроки другие мальчики. Теснота и перенаселенность стали причиной того, что две старшие дочери Склодовских, Зофья и Броня, заразились тифом от одного из них. Броня после нескольких недель лихорадки оправилась, но четырнадцатилетняя Зофья, которая так долго ухаживала за больной матерью, в январе 1876 года умерла. А через два года за ней последовала и мать, скончавшаяся от чахотки в мае 1878 года, когда Мане было десять лет.

«Эта катастрофа была первым большим горем в моей жизни и повергла меня в состояние глубокой подавленности», – признавалась мадам Кюри десятилетия спустя в автобиографическом очерке. «Моя мать была выдающейся личностью. При всей интеллектуальности у нее было большое сердце и очень высокое чувство долга… Ее влияние на меня было необычайным, ибо во мне естественная любовь маленькой девочки к матери сочеталась со страстным восхищением ею».

Оставшиеся в живых члены семьи сплотились еще сильнее. Броня взяла на себя многие обязанности по управлению домашним хозяйством. Овдовевший Владислав сохранял семейные традиции, в том числе регулярно устраивал вечера с родственниками и друзьями, которые «приносили некоторую радость» всем домашним.

Маня начала учиться в академии для девочек на улице Фрета – той самой, где ее мать вначале училась сама, потом преподавала и наконец стала ее начальницей. Мало того, Маня прямо там и родилась – на улице Фрета, рядом с центром Варшавы, в принадлежавшем школе доме, который прилагался к должности, занимаемой ее матерью. Семья Склодовских уехала из этого дома в 1868 году, когда Маня еще была младенцем. Теперь, когда она достаточно подросла, чтобы вернуться туда уже в качестве ученицы первого класса, она и ее сестра Эля, которая была на год старше, ходили в школу пешком от своего дома на улице Новолипки, которая располагалась довольно далеко к западу от центра города, на границе с Еврейским кварталом.

В самом начале учебы Мани в третьем классе, осенью 1877 года, сестер перевели в другую школу, поближе к дому. Поскольку это была частная школа для девочек, ее отважные педагоги старались давать своим подопечным настоящее польское образование, бросая безмолвный вызов русским властям. Нередко внезапное прибытие инспектора побуждало учениц и учителей поспешно прятать свои учебники и делать вид, что они усердно занимаются одним из одобренных предметов, например рукоделием или российской историей – разумеется, на русском языке. Маню, превосходно говорившую по-русски, неоднократно вызывали отвечать на вопросы инспектора. «Для меня это было большим испытанием в силу моей робости, – писала она впоследствии. – Мне хотелось убежать и спрятаться».

Следующий учебный год, начавшийся за считанные месяцы до смерти ее матери, Маня встретила в гимназии номер три, государственной школе для девочек, где, как вспоминала она, став взрослой, учителя «обращались с ученицами как с врагами». Однако лишь в такой одобренной российским правительством школе можно было получить официальный аттестат. Теперь она ходила в школу со своей подругой Казей Пжиборовской, которую любила, как сестру, а после уроков вместе с Казей шла к ней домой. Мать Кази баловала Маню и закармливала ее сладостями.

«Знаешь ли, Казя, – писала Маня, проводившая летние каникулы на дядиной ферме, – несмотря ни на что, школа мне нравится. Вероятно, ты будешь надо мною смеяться, но тем не менее должна тебе сказать, что она мне не просто нравится, больше того, я ее люблю. Теперь я способна это осознать. Не воображай только, что я по ней скучаю! О нет, вовсе нет. Но мысль о том, что вскоре я туда вернусь, не угнетает меня, и два года, которые мне осталось там провести, более не кажутся такими устрашающими, болезненными и долгими, какими казались когда-то».

Ей было пятнадцать лет, когда 12 июня 1883 года она, первая ученица в своем классе, окончила школу и получила золотую медаль – отличие, которого ранее были удостоены ее брат Юзеф и сестра Броня. Юзеф сразу после окончания мужской гимназии поступил в медицинскую школу при Варшавском университете. Броня с радостью последовала бы тем же путем, но он был открыт лишь мужчинам, поэтому она мечтала когда-нибудь изучать медицину в Париже, где в Сорбонну принимали и девушек. Хелена – Эля – как выпускница гимназии имела достаточный уровень образования, чтобы стать учительницей, пойдя по стопам матери, и при этом обладала достаточным музыкальным талантом, чтобы избрать карьеру профессиональной певицы, если бы пожелала. Пока Маня не успела сформировать четкое представление о своем собственном будущем, отец вознаградил ее за успехи в учебе целым годом каникул, которые она должна была провести с родственниками, начав с братьев матери в южной части Польши. Да, это были те самые родственники, которые когда-то послужили причиной его финансового фиаско. Теперь же они подарили Мане лучшие месяцы в ее жизни.

«Даже не верится, что геометрия или алгебра вообще существуют на свете, – писала она Казе. – Я их совершенно позабыла». В числе видов беззаботного досуга, которые она перечисляла в письмах, были чтение «безобидных и глупых романчиков», прогулки по лесу, бег с серсо[2], детские игры, такие как «кошки-мышки» и «гусь», катание на качелях «изо всех сил и страшно высоко», плавание, ночная ловля раков с факелами, верховая езда и поедание лесной земляники. В то лето она взяла с собой в деревню семейного пса Ланцета и писала, что его шумные проделки составляют часть удовольствия от каникул. Когда лето сменилось осенью, она отправилась еще дальше на юг, к подножию Карпатских гор, чтобы повидать другого дядю, брата своего отца, у которого и провела следующие пару месяцев.

Праздничными зимними вечерами Маня и ее двоюродные сестры, одетые как крестьяночки, катались по лесу на санях, перед которыми скакали верхами молодые люди. Такие же сани, полные ряженых, встречали их у первого же попавшегося дома, а с ними и другие, с музыкантами. Молодежь часами танцевала мазурку, оберек и вальс. Натанцевавшись, вместо того чтобы вернуться домой, они ехали к следующему дому, а потом к следующему… Это был обычай под названием «кулиг». В каждом доме, куда они заглядывали, их встречали накрытыми столами. Рассвет наставал раньше, чем они успевали завершить гулянье, проехавшись по домам всех гостеприимных хозяев.

Манин год свободы от забот продлился до конца лета 1884 года, и под конец ее с Хеленой пригласили в поместье одной из бывших учениц их матери. Там на севере, в Кемпе, прекрасные речные пейзажи и гостеприимство местных жителей затмили даже веселье «кулига». Как Маня рассказывала Казе, «Кемпа стоит у слияния рек Нарев и Бебжа – то есть здесь сколько угодно воды для купанья и катанья на лодках, что несказанно меня радует. Я учусь грести – и у меня весьма неплохо получается, – а купанье здесь и вовсе идеальное. Мы делаем все, что взбредет нам в головы, спим иногда ночью, а иногда днем, танцуем и порой творим такие сумасбродства, что за некоторые нас стоило бы запереть в сумасшедшем доме». Утром 25 августа после длившегося всю ночь бала в честь святого Людовика, по собственным словам Мани, она выбросила свои новые бальные туфельки, потому что протерла их подошвы до дыр.

Портрет Ланцета в дневнике Мани

Она, привыкшая за год к простору, вернулась в Варшаву, в отцовский дом, теперь казавшийся маленьким. Владислав продолжал давать уроки, но больше не брал учеников на пансион. Маня, приближавшаяся к семнадцатилетию, теперь могла прибавлять к семейному доходу собственные заработки, давая частные уроки французского, арифметики или геометрии. Это был не самый простой способ заработать на жизнь. «Одна дама, которая знала нас через общих друзей, пришла расспросить об уроках, – отмечала она. – Броня сказала ей, что урок стоит полтину в час, и гостья наша бежала со всех ног, как из горящего дома».

Продолжая собственное образование, Маня с Броней посещали подпольные занятия «Летучего университета». Учебная программа, предлагаемая этим нелегальным учебным заведением, была ограниченной и зависела от сферы знаний каждого из преподавателей-добровольцев, которые встречались с восьмьюдесятью студентами за раз, проводя занятия на одной из частных квартир. Места занятий часто менялись, чтобы не попадаться полиции. Хотя такие темы, как анатомия и естественная история, вряд ли можно было счесть подрывными, само по себе предоставление высшего образования женщинам при российской власти было вне закона.

Маня, проникнувшись духом «Летучего университета», взяла за правило регулярно приходить в одну швейную мастерскую, читала работницам вслух и собрала для них абонементную библиотеку из книг на польском языке. Сама она читала беллетристику и философию, рисовала в дневнике цветы и животных, писала стихи и разработала план, который должен был дать возможность ей – и Броне – учиться во Франции.

Она найдет работу гувернантки. Так она не только станет зарабатывать больше денег, живя в семье подопечных, но и ее проживание и стол будут оплачиваться, таким образом высвободив значительную часть заработка – возможно, до 400 рублей в год, – чтобы оплатить Броне переезд в Париж. Еще через пять лет, когда Броня станет врачом, придет черед Мани поступать в Сорбонну, а Броня будет должна поддерживать сестру материально.

Броня, которой было двадцать лет, уже накопила достаточно денег, чтобы добраться до Парижа и проучиться один год на медицинском факультете. Этот план начал осуществляться осенью 1885 года, как Маня и задумывала, но к декабрю та его часть, которая касалась ее, пошла прахом. Жизнь в доме семьи адвоката Б. заставляла ее чувствовать себя пленницей. Она признавалась своей кузине Хенрике: «Не пожелаю и злейшему врагу жить в таком аду. Под конец мои отношения с мадам Б. стали такими ледяными, что я не вынесла и высказала ей все как на духу. Поскольку от меня она в таком же восторге, что и я от нее, мы с ней на диво хорошо друг друга поняли». Проживание в доме Б. лишило ее иллюзий в отношении человеческой натуры: «Я узнала, что персонажи, описываемые в романах, существуют на самом деле и что не следует вступать ни в какие в договоры с людьми, испорченными богатством».

Маня незамедлительно нашла другую работу. Она увела ее еще дальше от дома – в Щуки, примерно за пятьдесят миль к северу от Варшавы, – но зато новое семейство нанимателей оказалось более сносным и положило ей ежегодное жалованье в 500 рублей. 1 января 1886 года, в дороге, она воображала, что направляется в густо заросшие лесом горы – примерно такие же, как Карпаты, которыми любовалась предыдущим летом. А вместо этого оказалась в окружении двух сотен акров пахотных земель, на которых выращивали исключительно свеклу для производства сахара. И да, превращение собранного урожая в сладкий продукт происходило на мрачного вида фабрике, стоявшей почти вплотную к дому семейства Зоравских, ее новых работодателей. За фабрикой виднелись жавшиеся друг к другу деревенские хаты, где жили крестьяне, работавшие в полях. Протекавшая неподалеку река дарила глазу некоторое отдохновение, но при этом обслуживала фабрику и принимала в себя ее отходы. И все же после месяца работы на новом месте Маня сообщала Хенрике о том, как сильно улучшилось ее положение: «Эти З. превосходные люди. Я сдружилась с их старшей дочерью Бронкой, которая прибавляет моей жизни приятности. Что до моей ученицы Андзи, которой вскоре исполнится десять, то она – покладистый ребенок, но очень неряшлива и избалованна. И все же совершенства требовать нельзя».

Маня работала по семь часов в день – три с Бронкой и четыре с Андзей. Забавные выходки младших детей, трехлетнего мальчика и шестимесячной девочки, тоже поднимали ей настроение. С тремя старшими сыновьями, которые учились в школе-пансионе и университете в Варшаве, она еще не была знакома.

Иногда мадам Зоравская просила Маню помочь развлечь гостей разговором или сесть четвертой за карточную игру, и та, разумеется, удовлетворяла эти просьбы. В свободное время она организовала бесплатные уроки для крестьянских детей, два часа в день уча их читать и писать по-польски, поскольку в школе их учили только русскому. Поздним вечером и ранним утром продолжала сама штудировать литературу, стремясь к своей конечной цели – изучать физику и математику в Сорбонне. В одном из декабрьских писем Хенрике она называет книги, которые читает: это «Физика» Джона-Фредерика Даниеля, «Обществознание» Герберта Спенсера на французском и «Уроки анатомии и физиологии» Поля Бера на русском. «Она читает их все одновременно», – пишет Маня Хенрике, – потому что «последовательное изучение одного предмета переутомило бы мою бедную голову, которой и так сильно достается. Когда чувствую себя совершенно не в состоянии читать с пользой, берусь решать задачи по алгебре или тригонометрии – они не терпят рассеянного внимания и возвращают меня на путь истинный». Лишь об одном сбое в своем плотном расписании она не упоминала в своих письмах к Хенрике: в первый год работы в Щуках она в какой-то момент познакомилась со старшим сыном Зоравских, Казимежем, студентом университета, и влюбилась в него. Их отношения быстро стали серьезными, но, когда Казимеж объявил, что они с Маней помолвлены, родители категорически запретили ему жениться на гувернантке, у которой не было за душой ни гроша. Казимеж не решился пойти против их воли, а Маня, которая не могла позволить себе лишиться дохода, проглотила ярость и стыд и продолжила скрепя сердце работать в семье.

Маня и Броня Склодовские, 1886 г.

Этот эпизод омрачил ее представление о будущем. В марте 1867 года, через три месяца после начала второго года работы в Щуках, когда ее брат задумался о том, чтобы открыть где-нибудь в провинции медицинский кабинет, Маня стала умолять его найти что-то лучшее в большом городе. Она утверждала, что, если он вздумает «похоронить себя» в глуши, она будет «испытывать огромные страдания, ибо ныне утратила всякую надежду когда-либо кем-либо стать, и все мое честолюбие перенесено на тебя и Броню. Хотя бы вы двое должны направить свои жизни согласно вашим дарованиям. Те дарования, которые, вне всяких сомнений, присущи нашему роду, не должны исчезнуть; они должны проявиться через кого-то из нас. Чем больше я сожалею о себе, тем больше надежд возлагаю на вас».

К следующему марту Маня отчаялась еще больше. «Если бы мне не приходилось думать о Броне, – признавалась она Юзефу, – я бы в тот же миг взяла расчет у З. и стала искать другое место…» Несмотря на безнадежность и разочарование, которые она порой позволяла себе излить в письмах, Маня продолжала готовиться к получению высшего образования. «Подумать только, – писала она Юзефу, – я учу химию по учебнику. Можешь себе представить, как мало я могу из него вынести? Но что поделать, раз у меня нет места для проведения экспериментов и выполнения практических заданий?»

На Пасху 1889 года, полностью исполнив свой долг перед Андзей, она уехала из Щук и устроилась гувернанткой на другое место, на сей раз у богатого семейства Фуксов в Варшаве. Жизнь в их роскошном особняке она находила довольно приятной, но с радостью покинула его через год, вернувшись в отчий дом, и стала зарабатывать на жизнь частными уроками. Снова влившись в ряды «Летучего университета», она обнаружила, что число его студенток увеличилось с двух сотен до тысячи, и занятия пришлось перенести из отдельных явочных квартир в разнообразные неприметные заведения.

С помощью старшего кузена со стороны Богуских Маня впервые получила доступ в настоящую лабораторию, расположенную в центральной Варшаве, в Музее промышленности и сельского хозяйства. По вечерам и выходным она приходила туда одна, чтобы опробовать на практике эксперименты, описанные в трактатах по химии и физике, которые она читала.

«Я на собственном горьком опыте поняла, что прогресс в таких вещах не бывает ни быстрым, ни легким», – вспоминала она впоследствии. Но, несмотря на это, «во время этих первых проб» у нее «развился вкус к экспериментальным исследованиям».

* * *

Тот самый любезный кузен Юзеф Богуский в юности изучал химию в Санкт-Петербургском университете у Дмитрия Менделеева, создателя периодической таблицы химических элементов. Эта замечательная таблица подытожила все, что было известно на тот момент о мельчайших составляющих материального мира. С одного взгляда на нее было видно, какие элементы имеют общие свойства, какие с наибольшей вероятностью могут соединяться друг с другом и в каких пропорциях. Более того, она вложила научный смысл в старые как мир термины «атом» и «элемент».

Понятие «атом» (а-том) означал нечто «не-разделимое» для древнегреческих философов, размышлявших о наименьших из возможных единицах материи. К девятнадцатому столетию слово «атом» обозначало невидимую неразделимую частицу, невообразимо крохотную, однако все еще сохраняющую свойства данного элемента. Понятие же «элемент» же на протяжении долгого пути его истории описывало ряд основных стихий, таких как огонь, воздух, земля и вода. Ремесленники в разнообразных ранних культурах выплавляли железо, сплавляли медь с оловом, изготавливая бронзу, эксплуатировали художественные достоинства серебра и ценили полезность серы для очистки, окраски и изготовления лекарств и спичек. В средние века алхимики задались целью преобразовать определенные элементы из простейших форм, например свинца, чтобы добиться получения чистого золота. Список из тридцати трех «простых субстанций», составленный в преддверии Французской революции, добавил в ассортимент материалов химика газы – водород, кислород и азот. Открытие в XIX веке кальция, калия, кремния, иода и пары десятков других довело общее количество известных элементов до шестидесяти трех к тому времени, как Менделеев попытался как-то упорядочить постоянно растущую номенклатуру.

В качестве организующего принципа он выбрал атомный вес. Хотя никакие весы не могли взвесить такую крохотную частицу, как атом, предшествующее столетие теории и практики показало химикам обходной путь для решения этой проблемы: взвешивая равные объемы различных газов, они обнаружили, что самый легкий из всех – водород, и назначили ему атомный вес, равный единице. В реакции водорода с кислородом для создания воды необходимое для этого количество кислорода всегда весило в восемь раз больше, чем нужное количество водорода, поэтому атомный вес кислорода был определен как восемь – пока химики не осознали, что вода содержит два атома водорода на каждый атом кислорода, и исправили атомный вес кислорода на шестнадцать. Поскольку и водород, и кислород легко соединялись со многими другими элементами, они помогли установить атомные веса железа, натрия, магния, алюминия и т. д.

Атомный вес оказался самым устойчивым свойством элемента. Он один сохранялся неизменным, в то время как другие характеристики вроде цвета, текстуры и запаха, как правило, исчезали, когда элементы соединялись друг с другом в химических реакциях. Например, натрий и хлор. Один – мягкий серебристо-белый металл, другой – ядовитый газ. Соединяясь, они образовывали кристаллы обычной столовой соли (хлорид натрия NaCL), но их атомные веса оставались без изменений.

Когда Менделеев расположил известные элементы в порядке возрастания атомного веса, он был ошеломлен, увидев, что их определенные химические свойства повторяются с регулярными интервалами. Это периодическое повторение сходств убедило его в том, что он открыл некий закон природы.

Менделеев опубликовал свою периодическую таблицу в 1869 году ограниченным тиражом в двести экземпляров, а также разместил ее в журнальных статьях и в учебнике, который написал для своих студентов в Санкт-Петербурге. С момента дебюта периодической таблицы благодаря тому, что сам Менделеев неоднократно совершенствовал ее в течение следующих двадцати лет, она стала обязательным лабораторным справочником. Самая современная версия, доступная Мане Склодовской в варшавском Музее промышленности и сельского хозяйства, включала три совсем недавно открытых элемента: галлий, скандий и германий, каждому из них было дано название в честь родины ученого, который его открыл. Все три занимали в периодической таблице места, которые Менделеев намеренно оставил пустыми, словно в ожидании их появления. Несколько случаев необычно большой разницы в атомном весе между соседними известными элементами заставили его заподозрить возможность существования «опоздавших». Оставляя для них свободные места, он дал им предварительные названия – например, «экаалюминий» для галлия – и приблизительно определил их атомные веса. Его предсказания полностью сбылись.

Как могла видеть Маня, в периодической таблице до сих пор зияли пустые места. В любой момент мог появиться очередной новый элемент, заполнив свободное место под теллурием, под барием, между торием и ураном или даже за ураном – элементом, пока считавшимся самым тяжелым.

Неожиданно пришла весточка из Парижа от Брони, спешившей исполнить давний уговор между сестрами. Летом 1890 года Броня вышла замуж за студента-медика, польского эмигранта по имени Казимеж Длуский, и открыла совместно с мужем небольшую медицинскую практику. В их квартире была готова комната для Мани.

«Твое приглашение в Париж… привело ее в лихорадочное состояние, – писал Владислав Склодовский своей старшей дочери. – Я чувствую, как сильно тянет ее к этому источнику науки, о котором она так мечтает».

По совету Брони Маня отправила свой матрац и другие объемные личные вещи малой скоростью по железной дороге, чтобы избавить себя от хлопот и трат на покупку новых во Франции. Для пущей экономии она выбрала самый дешевый железнодорожный билет – что-то между третьим и четвертым классом, который обязывал ее взять с собой собственный складной стул для той части дороги, что пролегала по территории Германии, и достаточный запас еды и питья, чтобы хватило на трое суток пути.

«И так в ноябре 1891 года в возрасте двадцати четырех лет, – вспоминала она тридцать лет спустя, – я сумела осуществить мечту, которая не оставляла в покое мой ум на протяжении нескольких лет».