Ирен была влюблена. Однажды утром в начале 1926 года, завтракая с матерью и сестрой, она объявила о своем намерении выйти замуж за Фредерика Жолио. Она полагала, что те гармоничные отношения, которые сложились между ними как партнерами в лаборатории, несмотря на разницу их темпераментов, обещают им такую же совместимость и в качестве мужа и жены. То, что помнила Ирен о союзе собственных родителей, было идеальным образцом для ее представления о супружеской жизни.
Мари, для которой постоянное общение с обеими дочерями было упоением и радостью, постаралась не показать виду, что решение Ирен огорчило ее. Что ж, думала она, по крайней мере, грядущий брак уведет ее старшую дочь не в какую-то другую далекую страну, а лишь в другой район Парижа. Это было какое-никакое утешение. Мари по-прежнему продолжит видеться с ней в лаборатории почти каждый день. И ничего не надо менять немедленно. Пока Фредерик оставался подчиненным Ирен, он все еще готовился к получению докторской степени. За это время что угодно могло случиться и изменить ход событий.
«Милая Мэ, – так начиналась открытка с лыжного курорта в Межеве, датированная 19 февраля 1926 года и написанная пока еще непривычным почерком Фредерика Жолио. – Ирен и Ева в превосходном здравии, – радостно писал он, – и отважно держатся на обледенелом снегу. Особого восхищения за свои первые попытки заслуживает Ева. Мы восстанавливаем силы и часто думаем о лаборатории и о работе, ожидающей нашего возвращения. Шлем вам нашу любовь». Под открыткой стояли две подписи – «Фред» и «Ирен».
Период помолвки был сокращен. Мари не высказала никаких возражений, хотя, по словам Евы, «напрасно пыталась скрыть внутреннее смятение».
Пока Ирен отсутствовала, Мари возвращалась домой после работы, опираясь на руку Алисии Дорабяльской, нового независимого исследователя, которую лично пригласила в лабораторию. Алисия была одного возраста с Ирен, но воспитывалась в польском городе Сосновеце скорее как сама Мари, в таком же гордившемся своими корнями семействе, страдавшем под гнетом русского правления. В детстве Алисия слышала легенды о мадам Склодовской-Кюри, которые зажгли в ней стремление стать ученым. К счастью, времена изменились, и Алисия смогла получить высшее образование в Польше и защитить докторскую диссертацию в Варшавском технологическом университете. Она жила в Варшаве, работая в Институте химии, когда Мари приехала туда с официальным визитом по случаю 25-й годовщины открытия полония и радия. Их случайное знакомство привело к тому, что Алисия получила приглашение в Институт радия, и теперь их вечерние прогулки от улицы Пьера Кюри до острова Сен-Луи давали им возможность поговорить на родном языке.
В лаборатории Алисия сотрудничала с Драголюбом Йовановичем, наблюдая выделение энергии в результате химических реакций с участием радиоэлементов. Мари писала для польского научного журнала подробный отчет о химии полония – включив в него все, от самых ранних исследований поведения этого элемента до методов его получения, результатов недавних исследований, проводимых в лаборатории Кюри, и своих интерпретаций этих результатов.
Полоний можно было извлекать из минеральной руды, как делали в самом начале они с Пьером, но в теперь появилась возможность добывать его из использованных ампул от медицинского радона. После того как заключенный в них газ истощался в процессе лечения пациентов с опухолями, для врачей и клиник они становились бесполезны. Хотя радон наряду со своими недолговечными «дочками» исчезал, ценный осадок из долгоживущих продуктов распада оставался в ампуле. В их число входил радий F, иначе называемый полонием, и радий D, долгоживущий радиоактивный изотоп свинца, который продолжал производить полоний еще много лет.
Распад радона трижды порождал полоний в череде преобразований, которые заканчивались обычным – или нерадиоактивным – свинцом. Недолговечный радий А появлялся первым, за ним через несколько стадий следовал еще более недолговечный радий С-прим, и, наконец, сравнительно стабильный радий F с его 140-суточным периодом полураспада. Повторные появления одного и того же элемента в семейной генеалогии иллюстрировали «закон смещения», управляющий всем радиоактивным распадом. Каждая трансформация «смещала» элемент из одной клетки в другую на шахматной доске периодической таблицы. Когда атом радия, например, испускал альфа-частицу, он терял два положительных заряда и превращался в радон, расположенный на две клетки левее. Радон тоже распадался путем альфа-излучения, становясь полонием, – еще на две клетки влево. Но бета-излучение работало в противоположном направлении: атом, который испускал бета-частицу, терял отрицательный заряд в одну единицу, или, иначе говоря, получал одну единицу положительного заряда и перемещался на одну клетку вправо. Таким образом, направление и величина смещения зависели от типа частиц, испускаемых на каждой стадии. Пока оставалось неясным, как может отрицательно заряженная бета-частица появляться из средоточия положительности в атомном ядре, но она каким-то образом появлялась, и несколько физиков предлагали каждый свое объяснение.
Сочетание преобразований альфа- и бета-типов заставляло линию наследственности от атомного числа 92 (урана) до атомного числа 82 (свинца) зигзагообразно метаться туда-сюда, вместо того чтобы чинно идти прямым путем. Как в выражении «два шага вперед, один назад», за двумя последовательными эмиссиями бета-частиц следовала одна альфа-эмиссия, превращая атом в изотоп его предка и ставя его на место «деда» в периодической таблице.
Эти серийные смещения уранового семейства сосуществовали с такими же свойствами актиниевого и ториевого семейств, создавая на шахматной доске таблицы в зоне от урана до свинца постоянные «гуляния» туда-сюда. Как ни странно, ни один элемент из «потомства» никогда не оказывался на все еще пустовавшем месте под номером 87, между радием и радоном. Так же не было «жильца» и на месте под номером 85, между радоном и полонием. Вероятно, эти два неизвестных элемента – наверняка радиоэлементы – уже проявляли себя в лаборатории Кюри, но из-за сверхкороткого периода полураспада мелькали так стремительно, что их никто не замечал.
В июне 1926 года, после того как Фредерик обсудил планы на свадьбу со своей матерью, Мари пригласила Эмили Редерер-Жолио на обед к себе домой. Они проговорили о детях – мадам Жолио родила шестерых, но двое умерли во младенчестве, а третий сын погиб на войне – весь день до самого вечера. Две вдовы, как и ожидалось, произвели хорошее впечатление друг на друга. Двадцатого числа Ирен обедала с мадам Жолио, которая нашла ее «очаровательной с нами и нежной с Фредом». Ева познакомилась с сестрами Фредерика, Жанной и Маргаритой, на семейном ужине, который устроила семья Жолио в квартире на авеню Орлеан в честь официальной помолвки 24 июня. Через несколько дней после этого ужина Мари уехала с Ирен в Бразилию.
Университет Рио-де-Жанейро пригласил мадам Кюри прочесть серию лекций о радиоактивности. Мари, которая давно уже принимала иностранных «радиоактивистов» в своей лаборатории, признавала и параллельную необходимость – делиться своими знаниями напрямую с зарубежными учеными. Она выбрала Ирен в сопровождение не просто как спутницу в этой поездке и не только для того, чтобы испытать на прочность связь Ирен с Фредериком. Ирен была необходима ей как помощница и демонстратор на как минимум двенадцати официальных презентациях. Возможно, думала она, это будет последняя поездка, которую они предпримут вместе, только вдвоем. Мать и дочь отплыли из Марселя 30 июня.
«Каюта хорошо проветриваемая и уютная, – писала Мари с борта парохода «Пинчо» второй дочери, оставшейся дома, – но в ванной нет горячей воды. Возможно, мы сможем приносить ее в кувшинах, хотя этому может мешать крутизна лестницы. Не считая этого, мы разместились хорошо, и судно очень остойчиво». Они как раз огибали восточное побережье Испании, и она планировала отправить свое письмо со стоянки в Валенсии. «Стол здесь хорош, однако чересчур обилен, что дает нам возможность не трогать блюда со шведского стола, которые, вероятнее всего, портятся в жаркую погоду, особенно мясо и яйца». После отплытия из последнего испанского порта они в течение двух недель, пока их пароход двигался на запад и юг по пустынному океану, не встретили ни одного другого судна. Под высоким солнцем тропиков их тени съеживались почти до нуля. Ночи были полны звезд, складывавшихся в незнакомые созвездия.
«Мы в виду побережья Бразилии и около полудня должны достичь Рио», – сообщила она Еве 15 июля. Еще до того как они с Ирен смогли высадиться в заливе Гуанабара, делегация встречающих выехала приветствовать их на катере, разубранном цветами. На борту были французский посол, ректор и несколько профессоров университета, а также члены комитета, представлявшего женщин Бразилии.
Едва разместившись вместе с Ирен в их оборудованном всем необходимым номере отеля, Мари осмотрела ближайший пляж, где они с Ирен могли по утрам плавать и принимать солнечные ванны, перед тем как отправиться в лекционный зал университета. Радушные представители принимающей стороны сопровождали их на официальные развлекательные мероприятия, организовали рекреационные прогулки и поездки в горы над этим вечно шумным городом, где гостьи любовались апельсиновыми и банановыми деревьями и огромными зелеными массивами совершенно незнакомых растений. Одни из их доброжелательных новых подруг сами были учеными, другие играли активные роли в правительстве, и все они поддерживали местное суфражистское движение – Бразильскую федерацию за женский прогресс.
Ирен каждый день писала Фредерику. Он отвечал ей менее часто и многословно, но ясно давал понять, как сильно скучает по ней. «Я прихожу в лабораторию – и жалею, что не нахожу тебя, – писал он. – Мне не будет от возвращения туда никакой радости, пока ты снова не там не окажешься».
После Рио Мари и Ирен продолжили выступления в Сан-Паулу и в университете Минас-Жерайса в Белу-Оризонти, где была своя медицинская школа с институтом радия. Они также получили несколько настойчивых приглашений провести лекции и занятия в Аргентине, но Мари ответила отказом. Она не хотела затягивать и без того длительный тур по Южной Америке. Отчасти дело было в том, что более короткие дни и прохладная погода в Буэнос-Айресе, где в то время была зима, лишили бы Мари порции солнечного света и тепла, таких необходимых для ее здоровья. Кроме того, молодым влюбленным было самое время воссоединиться.
Сразу по возвращении во Францию, в сентябре, Ирен приобщила Фредерика к радостям Ларкуэста. Коттедж, бывший для нее символом лета, который ее мать прежде арендовала, теперь принадлежал семейству Кюри. Мари купила его в 1924 году на часть своей правительственной пенсии, а годом позже приобрела и второй участок – пустой, расположенный ближе к пляжу и причалу. Если Фредерик впишется в сообщество Ларкуэста так хорошо, как надеялась Ирен, они смогут когда-нибудь построить там собственный домик. К счастью, умение Фредерика ловить рыбу пришлось по душе и местным жителям, и летним отдыхающим.
Свадьба Ирен и Фредерика, как и свадьба Мари и Пьера, была скромной гражданской церемонией. Она состоялась субботним утром 9 октября в муниципальном здании четвертого аррондисмана Парижа, присутствовали только ближайшие родственники и друзья. За церемонией последовал обед у Мари. В тот же день, вместо того чтобы укатить на велосипедах в свадебное путешествие, новобрачные возобновили свои эксперименты в лаборатории. На следующий день, когда Мари отбыла в Данию читать очередную серию лекций, Фредерик перебрался в комнату Ирен в прежде чисто женском «логове» на набережной Бетюн.
Начало нового учебного года привело к Ирен первого иностранного ученого, приехавшего исключительно для того, чтобы учиться у нее. В прошлом она была наставницей многих гостей лаборатории и вновь прибывших сотрудников, особенно Фреда, но никто из них не стремился видеть своим учителем именно ее. Родившаяся в Венгрии Эржебет Рона, опытная «радиоактивистка» из Венского института радия, просила обучить ее описанным Ирен методам выделения, очистки и концентрации полония. Мадемуазель Рона два месяца ходила тенью за своей молодой наставницей, овладевая секретами мастерства, и уехала из Парижа, увозя с собой в качестве прощального дара от Кюри крохотную порцию полония.
В декабре Ирен получила известия от своего бывшего ученика и сотрудника Нобуо Ямады. В его письме говорилось, что не прошло и двух недель после его возвращения в Японию, как с ним случился внезапный обморок. С тех пор странная болезнь приковала его к постели. «Причина этой болезни до сих пор неясна», – писал он, хоть и предполагал, что она как-то связана с воздействием радиоактивности. «Безусловно, я был очень усталым после длительного пребывания за границей, но было также отравление эманациями». Этот диагноз он поставил себе сам, основываясь на симптомах хронического расстройства желудка и изнурительной усталости.
Врачи в Токио, где лежал больной Ямада, практически не имели опыта обращения с радиоэлементами – ни как с благом, ни как с угрозой для здоровья, – и в японской медицинской литературе невозможно было найти ни одной статьи об отравлении радием. Поэтому Ямада надеялся, что Ирен сможет предоставить ему подобную информацию из других источников, что позволило бы ему сравнивать течение своей болезни с иными отчетами.
Выразив глубокую озабоченность, Ирен постаралась как можно лучше исполнить эту просьбу.