После разрыва «интрижки с Ланжевеном» 1911 года Мари и Поль лишь укрепили узы дружбы, общих интересов и идеалов, которые изначально связывали их. Они часто виделись, то в неофициальной обстановке через общих знакомых, то в официальной – на мероприятиях Совета Сольвея, Международного комитета по интеллектуальному сотрудничеству и на разнообразных парижских научных заседаниях. В ноябре 1924 года, когда Поль рекомендовал одного из своих бывших студентов на должность в лаборатории Мари, она сразу же согласилась увидеться с этим молодым человеком, хоть у него и не было никакого опыта работы с радиоактивностью.
Фредерик Жолио изучал физику под руководством Ланжевена в учебном заведении, где когда-то работал Пьер, Муниципальной школе промышленной физики и химии, затем недолгое время работал инженером на сталелитейном заводе в Люксембурге. Теперь двадцатичетырехлетний, почти завершивший срок военной службы, на свое первое волнующее собеседование с мадам директором он явился в форме. Поскольку она задала лишь один вопрос – когда он сможет приступить к работе? – Фредерик ничего не рассказал ей ни о своей детской увлеченности экспериментаторством, ни о том, как шестилетним мальчиком вырезал из популярного журнала фотографию Пьера и Мари Кюри, которая до сих пор висела, вставленная в рамку, в его спальне.
Жолио вернулся в Институт радия в середине декабря, уже в гражданской одежде. Мадам назначила его помогать Рене Кайе, лаборанту, который уже собирался на пенсию. Еще она посоветовала ему получить высшее образование, одновременно приобретая новые лабораторные навыки. И привела в пример в пример свою дочь: Ирен всего на три года старше Фредерика, а уже работает над докторской диссертацией.
Диссертация Ирен касалась полония, первого из двух открытых ее родителями новых элементов. А конкретнее, она взялась изучать его альфа-излучение – положительно заряженные частицы, которые испускал полоний при распаде. Сознавая, что ученые в нескольких странах поставили себе ту же цель, Ирен все же не позволила потенциальной конкуренции отвратить ее от выбранного пути. Она планировала замерять начальную скорость альфа-частиц и расстояние, которое они покрывали – в сантиметрах – при различных условиях. Еще она собиралась отслеживать их способность ионизировать газы на своем пути как функцию пройденного ими расстояния.
В январе 1925 года, всего через месяц после начала работы Фредерика Жолио, в лабораторию Мари Кюри пришли дурные вести о двух ее бывших учениках. Марсель Демеландер и Морис Деменитру, работавшие вместе на небольшой фабрике неподалеку от Парижа, производившей торий и мезоторий для медицинских целей, скоропостижно умерли друг вслед за другом: вначале тридцатипятилетний Демеландер, от быстро развившейся анемии, затем Деменитру, которому был сорок один год, от лейкемии. Мадам Кюри узнала от коллег, что оба были вынуждены работать в тесных, плохо вентилируемых помещениях, и им было отказано в надежных средствах защиты, таких как свинцовые экраны, регулярные анализы крови и частые перерывы с выходом на свежий воздух.
В ответ на эти трагические события французская Академия медицины включила своего самого молодого члена, Мари Кюри, в исследовательскую комиссию, в которую входили также врачи Антуан Беклер и Клаудиус Рего.
Их доклад об условиях работы на промышленном производстве обнаружил широко распространенное и тревожащее пренебрежение мерами безопасности, которые в исследовательских лабораториях старались соблюдать. Эти меры предосторожности, настаивали члены комиссии в своем докладе, должны быть приняты повсеместно – и адаптированы к конкретным ситуациям и техническим методам, применяемым на каждом производстве. Любое предприятие, которое имело дело или даже просто транспортировало «радиоактивные тела», рекомендовали они, должно быть классифицировано как «опасное для здоровья» и поэтому подлежащее регулированию Министерством труда и здравоохранения.
Помимо официального участия в этом расследовании, Мари взяла на себя сбор средств для помощи вдовам Демеландера и Деменитру.
Она полагала, что сформулированных руководящих принципов будет достаточно для обеспечения защиты. В конце концов, никто из Института радия сколько-нибудь серьезно не пострадал. Сама Мари, несомненно, подвергалась воздействию радия дольше, чем любой другой человек на свете, однако вот она – женщина хрупкого телосложения, почти шестидесятилетняя, до сих пор каждый день приходит в лабораторию, по-прежнему активно участвуя в продуктивных исследованиях. Правда, иногда в письмах Броне она задавалась вопросом, не виноват ли в том или ином ее телесном недомогании радий, но лишь ее руки демонстрировали явные признаки ущерба, да и то эти ожоги появились давным-давно. Хотя Мари, вероятно, за свою жизнь вдохнула радиоактивных газов больше положенного, эта доза, очевидно, была недостаточной для того, чтобы ее покалечить, не то что убить.
Эманация радия наконец получила официальное название – «радон», одобренное недавно учрежденным Международным союзом теоретической и прикладной химии. Слово «радон» представляло собой сокращение от предложенного мадам Кюри «радионеона», а заодно удачно гармонировало с названиями других благородных газов – аргона, криптона, неона и ксенона. Многие «радиоактивисты» называли эманацию тория «тороном», а эманацию актиния – «актиноном», хотя оба они считались изотопами радона, элемента под номером 86 в периодической таблице. Гарриет Брукс, которая некогда сомневалась, стоит ли называть «новый газ, производный от радия» элементом, а потом потратила годы на изучение этих трех эманаций в лабораториях в трех разных странах, теперь родила третьего ребенка, Пола Брукса Питчера, и имела в Монреале репутацию выдающейся садовницы.
Если в юности Мари не ведала о рисках и презирала опасности, тем не менее она дожила до того, чтобы рассказать о них, и теперь делала все, что было в ее силах, чтобы добиться надлежащего обращения с радиоэлементами в исследованиях и на производстве. Среду лаборатории Кюри она считала достаточно безопасной, чтобы та могла служить рабочим местом для ее собственной дочери. Более того, с холодной аналитической точки зрения двое ее детей представляли собой естественный эксперимент по воздействию радиоактивности. Ирен была постоянным сотрудником Института радия вот уже пять лет, в то время как Ева редко приходила в это здание. Из них двоих Ирен могла похвастаться более крепкой конституцией.
Ева только что завершила свое официальное образование в Collège Sévigné – том же образовательном учреждении, в котором училась Ирен после того, как был свернут эксперимент с кооперативной школой, – и брала частные уроки музыки у пианиста Альфреда Корто. Сестры оставались настолько близки, насколько это было возможно, учитывая разницу в их возрасте и вкусах. У них сохранились даже несколько общих друзей детства из тех, что регулярно приезжали в Ларкуэст.
Ева всегда утверждала, что Мари обращалась с дочерями ровно, не выказывая предпочтения ни к одной из них. Единственным недостатком матери, по словам Евы, было потакание прихотям «подростка с художественными наклонностями»: ей было позволено самой выбирать себе учителей музыки и методы занятий, и мать с энтузиазмом поддерживала один ее «взбалмошный» план за другим. «Она давала слишком много свободы существу, обуреваемому сомнениями, – делала Ева вывод впоследствии, – которому было бы полезнее повиноваться твердым указаниям». В то же время Ева понимала образ мыслей матери – «той, которую вел к ее предназначению безошибочный инстинкт» вопреки «громадным препятствиям». Ева видела ту же энергию, тот же род врожденной решительности в своей старшей сестре, копии их матери. Она легко, со смесью юмора и бравады, воспринимала то, что ее не вовлекали в научные дискуссии, которые доминировали в семейных разговорах. По ее словам, когда она в детстве слышала, как мать с сестрой сыплют алгебраическими выражениями, такими как «бэ-бэ-квадрат» и «бэ-бэ-прим», воображение рисовало ей таких же малышей «бэбэ», как она сама, но имеющих то странную форму тела, то какие-то особые привилегии.
27 марта 1925 года Ирен поддержала семейную традицию, успешно защитив докторскую диссертацию в Сорбонне. Учитывая историю этой семьи, трое профессоров, которые ее экзаменовали, просто не могли не быть давними ее друзьями, которым она доверяла как «вторым отцам» всю свою жизнь. Андре Дебьерн, Жан Перрен и Жорж Урбен сочли работу мадемуазель Кюри по полонию достойной, и университет присудил ей степень доктора наук.
Фредерик Жолио, недавно принятый на работу в институт, присутствовал на защите диссертации Ирен и не замедлил поздравить ее. Позже в тот же день в саду Института радия Поль Ланжевен присоединился к традиционному празднеству, которое мадам устроила в честь нового доктора наук в лаборатории Кюри. Все пили чай из лабораторных колб, используя вместо чайных ложечек пипетки, и ели торты и печенье, разложенные по кюветам, позаимствованным из фотолаборатории.
Теперь у Ирен появилось больше времени на обучение Жолио, чье дальнейшее формирование как «радиоактивиста» стало ее обязанностью. Он повиновался всем ее инструкциям, а также прислушался к совету мадам и в июле с отличием сдал экзамены на второе звание бакалавра. К тому времени Фредерик подружился с остальными исследователями, студентами и сотрудниками лаборатории, и теперь мало кто позволял себе посмеиваться, глядя на почти комическое несоответствие между высокой чопорной Ирен и ее красивым общительным подмастерьем.
Как впоследствии говорил об Ирен сам Фредерик, «она с ее холодной внешностью, иногда забывавшая сказать “доброе утро” не возбуждала в лаборатории чувства симпатии. Но я открыл в этой молодой женщине, которую другие воспринимали как ледяную глыбу, необыкновенно чувствительную и поэтичную личность, которая во многих отношениях была воплощением того, чем был ее отец. Я много читал о Пьере Кюри, я многое слышал от учителей, которые знали его, и нашел в его дочери ту же простоту, те же здравость суждений и скромность».
Фредерик Жолио
Однажды Катерина Шамье приехала в лабораторию после утренних уроков в Русском лицее и попросила мадам Кюри помочь ей с одним экспериментом. Длительный процесс шел всю вторую половину дня и вечер, затянувшись глубоко за полночь. В подобных случаях, когда мадам не уходила из лаборатории в конце дня вместе с дочерью, Фредерик провожал Ирен домой. А когда мадам директор в июне на несколько недель уехала из Парижа, Фредерик стал самым постоянным спутником Ирен в долгих прогулках по лесу Фонтенбло.
«Я оказалась слишком далеко от вас», – писала Мари домой дочерям 3 июня 1925 года из Варшавы, куда поехала, чтобы торжественно отметить начало строительства нового центра исследований радиоактивности и радиологического лечения. Первый институт радия, построенный в этом городе в 1913 году, прекратил свое существование из-за гибели его местного директора, Яна Казимежа Даныша, в первые месяцы Великой войны. Несколько лет Броня собирала средства на его восстановление, рассылая тысячи открыток, призвавших людей «купить один кирпич для института Марии Склодовской-Кюри!» На тех же открытках была цитата Мари: «Мое самое пламенное желание – создание института радия в Варшаве».
На церемонии, состоявшейся солнечным утром, президент Польской республики Станислав Войцеховский заложил первый камень, Мари – второй, а мэр Варшавы Владислав Яблонский – третий. Затем последовали другие торжества в ее честь в университетах и научных академиях. Один из выступавших восхвалял Мари как «первую фрейлину нашей милостивой государыни, Польской республики». Для некоторых людей она была живым воплощением радия.
После Польши была Прага. «Я сама поражена жизнью, которую веду, – писала она Ирен 14 июня, – и не способна в этот момент сказать ничего умного». Следующий день привел ее в город Яхимов, бывший Йоахимсталь, к устью урановой шахты, которая некогда снабдила ее первым запасом смоляной обманки. Это путешествие словно повторяло маршрут прошлого, проводя Мари в образе победоносной героини по тем местам, где она некогда была вынуждена нелегально получать образование или выпрашивать никому не нужные отходы шахтного производства, которые шли в отвалы как пустая порода. Однако весь шум, поднятый вокруг нее, утомлял и вызывал досаду. «Я спрашиваю себя, какой фундаментальный изъян человеческой природы заставляет людей верить в необходимость такой ажитации?» В то же время она не сомневалась в искренности принимавших ее людей, готовых сделать для нее все, о чем только можно было помыслить. «Я здесь в чудесных апартаментах со спальней, салоном и ванной, с видом на реку и горы за нею, окруженная цветами, врученными мне на вокзале, в основном розами, поскольку сейчас для них сезон».
Мари вернулась из поездки, полной напряжения и восторгов, чтобы столкнуться с новым открытием, связанным с радием. В письме от Мисси Мелони из Америки говорилось, что несколько молодых женщин, чья работа заключалась в том, чтобы окрашивать циферблаты люминесцентных наручных часов краской с примесью радия, умерли от неизвестной болезни, которая, похоже, была связана с этим производством. Их работодатель, принадлежавший частному лицу завод под названием U. S. Radium Corporation, открылся в 1917 году в городе Ориндж, штат Нью-Джерси, чтобы производить светящиеся в темноте наручные часы для солдат в окопах, а теперь их продавали всем желающим. Одна недавно заболевшая работница завода, Маргарет Карлоф, подала на компанию в суд. Слишком больная, чтобы продолжать работать, она утверждала, что рекомендованный дирекцией метод сжимать тонкий кончик обмакнутой в краску кисточки губами, чтобы восстановить его форму и добиться идеальной линии, разрушил ее нижнюю челюсть.
Облизывание или зажимание кисточки губами приводило к тому, что рисовальщица циферблатов проглатывала малую толику краски, а вместе с ней и радия, который был так схож с кальцием по своим химическим свойствам, что легко оседал в тканях зубов и костей. Радий со своими характерными излучениями – и излучениями продуктов его распада – проникал в организм и разрушал его ткани. Когда врачи во время диагностического обследования проверили воздух, выдыхаемый Маргарет Карлоф, они обнаружили, что наряду с обычными продуктами дыхания она выдыхала радон.
Новые тревожные новости пришли к Мари от химика, с которым она познакомилась в Америке, – Харлана Майнера из Welsbach Company в Глостере, штат Нью-Джерси, производителя калильных сеток для газовых фонарей. Майнер оплакивал «совершенно внезапную смерть от анемии одного из молодых людей в нашей организации» и сообщал о «почти одновременной смерти от той же болезни» другого ученого в расположенной поблизости компании – производителе радия. Регулярные анализы крови в «Вельсбахе» делались, говорилось в письме Майнера, но, по всей видимости, эта практика была введена слишком поздно. «У того человека, нашего служащего, который умер от анемии, было очень низкое число красных кровяных телец, когда мы, наконец, получили возможность его обследовать, и, хотя он получал переливания крови, спасти его жизнь было невозможно».
Мари никогда не ратовала за применение радия в промышленной краске – да и вообще за какое-либо его применение вне лабораторных или больничных условий. Использование тория в материале калильных сеток газовых фонарей было обычной практикой задолго до того, как она распознала радиоактивные свойства этого вещества. И все же складывалось такое впечатление, что ответственность за целое полчище заболеваний теперь возлагали на ее плечи.