Ирен была старше, известнее и опытнее своего супруга в научном плане. От нее, пусть теперь и ставшей официально «мадам Жолио», едва ли можно было ожидать смены фамилии, учитывая ее профессиональное положение и число статей, которые она уже опубликовала за подписью «м-ль Ирен Кюри» – не говоря уже о весе фамилии Кюри в сфере радиоактивности. Фредерик понимал эти реалии не хуже, чем она сама. Поэтому первый общий доклад супругов, представленный Академии наук физиком и другом семьи Жаном Перреном, был подписан соавторами «мадам Ирен Кюри» и «мсье Фредериком Жолио».
Первые месяцы их супружеской жизни были омрачены проблемами со здоровьем. В декабре 1926 года Фредерика скрутил приступ аппендицита, и в январе он перенес операцию. В феврале, после того как Ирен объявила о своей беременности, врачи рекомендовали ей отдых – не только потому, что она ждала дитя, но и потому, что рентгеновское исследование ее грудной клетки показало признаки туберкулеза. Поскольку эти рекомендации совпали с такими же предписаниями для Фредерика, в марте молодые супруги отбыли из Парижа на Поркероль – остров у Лазурного побережья.
Этот островок настолько мал, что его можно с легкостью пересечь или обойти пешком, писала Ирен матери, но они с Фредом настолько устали и обленились, что почти не выходили на прогулку. Работать они даже не пытались. Вместо этого «ели, как кони» и собирали на берегу сосновые ветки или плавник, чтобы топить дровяную печь в своей уютной комнате в пансионе святой Анны.
Мари отвечала новостями из лаборатории, где эксперимент, который они вверили ее заботам, выдавал «дьявольские» результаты. Ирен предлагала Мари «улучить момент посреди всего этого полония», чтобы сделать передышку и приехать к ним на Поркероль. Фредерик, больше встревоженный явной досадой Мари из-за результатов, чем провалом эксперимента, вторил жене, присоединившись к приглашению. «Позвольте мне вмешаться и настаивать, чтобы вы приехали к нам сюда, – писал он. – Вы не должны (простите мне мой тон!) позволить себе заболеть, отказываясь от отдыха».
И пансион, и сам островок пришлись по душе Мари. Еще больше ее порадовало то, что губы и щеки Ирен порозовели, и она, будущая мать, набрала около пяти килограммов. «Мы на пару дней остановились в Ментоне, – сообщала Мари Еве из прибрежного городка, который они решили осмотреть, – как я тебе уже писала вчера. Послала и телеграмму. Ты также, должно быть, уже получила коробку засахаренных фруктов, отправленную из Йера. Так что знай, что я тебя не забываю».
Ева зарабатывала себе репутацию музыкального критика, сотрудничая с несколькими периодическими изданиями. Она купила машину и сняла студию, где могла с комфортом принимать друзей из мира искусств, но продолжала жить с матерью. Это устраивало обеих. Ева считала, что Мари будет слишком тоскливо одной, после того как Ирен и Фредерик перебрались в собственную квартиру на улице Фруадево, а Мари полагала, что Ева в свои двадцать два года еще слишком молода, чтобы жить отдельно.
В Париже Ирен и Фредерик приходили к Мари и Еве ужинать по три-четыре раза в неделю. И снова наука царила в разговорах за столом, только теперь бо2льшая часть дискуссий приходилась на долю Мари и Фредерика, так что Ирен жаловалась, что не успевает вставить и словечка.
Самым новым лицом в лаборатории Кюри была Элиана Монтель, выпускница все той же севрской Высшей нормальной школы для девушек. Она училась там у Поля Ланжевена, который признал ее талант и рекомендовал Мари.
Первая севрская питомица мадам, Эжени Фейтис-Коттон, наконец-то получила свою докторскую степень по физике в 1925 году, тогда же, когда и Ирен, при которой она некогда была временной няней. К тому времени как Эжени, мать троих детей и глава отделения физики в Севре, нашла время подытожить результаты исследований магнетизма, начатых ею более десятилетия назад в Сорбонне и Цюрихе, ее эксперименты уже давно были превзойдены другими учеными, применявшими улучшенные методы. Тем не менее цюрихский наставник Эжени Пьер Вайсс прочел диссертацию и предложил способы осовременить ее. Она успешно защитила отредактированную диссертацию в Страсбургском университете, куда перебрался Вайсс после смерти жены. Во время этих событий Эжени познакомила вдовца со своей собственной бывшей ученицей, выпускницей Севра Мартой Кляйн, которая во время войны была одной из инструкторов техников-радиологов под руководством мадам Кюри. После того как Марта стала второй мадам Пьер Вайсс и мачехой его шестилетней дочери, она продолжила преподавать физику девушкам.
В согласии с севрской традицией подготовки образованных женщин для карьеры в науке Элиана Монтель преподавала в одном из женских образовательных учреждений, одновременно занимаясь измерением проникновения полония в свинец в лаборатории Кюри.
«Не замечаю, как проходит время, – писала Ирен матери летом 1927 года. – Если бы не мои дневники и ежедневная газета, которые возвращают меня к реальности, я бы потеряла всякое представление о том, какой нынче день». Она чувствовала себя слишком усталой и слишком глубоко беременной, чтобы править весельной лодкой на бретонском побережье, так что они с Фредериком на некоторое время уступили дом в Ларкуэсте Мари. В отпуск молодые супруги отважились выбраться только в коттедж в Брюнуа, сразу за окраиной Парижа.
Ирен отсыпалась целями днями, «как животное в спячке». Фредерик ловил рыбу в реке Йерр и регулярно ездил поездом в Париж, чтобы следить за прогресс эксперимента в лаборатории. 2 августа ему показалось, что одна из сотрудниц выглядит нездоровой. Соня Слободкина – Соня Котель, как ее звали после замужества, – обычно была самым жизнерадостным человеком во всем Институте радия, но она призналась ему, что ее уже много дней мучают проблемы с желудком и волосы выпадают в пугающем количестве. Фредерик потребовал, чтобы она немедленно взяла отпуск на неопределенное время, чтобы пройти терапию свежим воздухом.
Выслушав рассказ Фреда, Ирен решила, что Соня могла нечаянно проглотить некоторое количество полония, когда набирала пипеткой раствор. Правда, подумав и рассказав об этом инциденте Мари, Ирен сочла столь же вероятным, что ее, Сони, «нынешнее состояние никак не связано с полонием». И все же, добавила она, «ей сильно не по себе, что вполне понятно».
Таково было состояние когнитивного диссонанса, в котором жили все «радиоактивисты». С одной стороны, они понимали разрушительную силу материалов, с которыми ежедневно имели дело. С другой стороны, любые тревожные симптомы, которые у них развивались, можно было облегчить такой простой мерой, как краткий отдых. Обаяние радиоэлементов, атмосфера товарищества в лаборатории, возможность в любой момент совершить новое открытие неизменно влекли их обратно к работе.
Ирен могла списывать собственную нынешнюю усталость на предсказуемые тяготы беременности. Она родила 19 сентября, через неделю после своего тридцатого дня рождения, в том же возрасте, что и Мари, когда родилась сама Ирен. Как и ее мать, Ирен завела дневник для записи наблюдений о дочери, в котором описывала новорожденную Элен Жолио как «маленького младенца, не слишком красного, с небольшим светлым пушком волос» и несколько напоминающего «молодого карпа». В отличие от Мари, которая вернулась к своим магнитным сталям уже через четыре дня после рождения первенца, Ирен потребовался период постельного режима, который продлился две недели. Она покинула родильный дом, прекрасно сознавая, что вернула себе еще не все силы.
«Я прибыла в Брюссель без злоключений, – писала Мари Еве 25 октября, в начале пятого Совета Сольвея, – немного устала, естественно, и нашла здесь самое блестящее с научной точки зрения общество». В группу из тридцати ученых вошли Альберт Эйнштейн, Макс Планк и Нильс Бор. «Я получаю огромное удовольствие от разговоров о новых вещах со всеми этими любителями физики», добавила она.
На первом сольвеевском съезде, состоявшемся шестнадцать лет назад, планковские кванты – отдельные «пакеты» энергии – были новостью, противоречившей всем аксиомам классической физики. К 1927 году квант стал столпом науки и поделил вселенную на две казавшихся непримиримыми половины. В привычной реальности молекулы и организмы скреплялись химическими связями и электромагнитной силой и повиновались тем же законам гравитации, которые контролируют движения планет и звезд. Но совсем другие правила и силы преобладали в субатомном царстве, где волны могли вести себя как частицы, а частицы – как волны. Для объяснения атома была необходима новая математика, и математики, которые удовлетворили эту потребность – Луи де Бройль, Эрвин Шредингер, Макс Борн, Вернер Гейзенберг, Поль Дирак, Вольфганг Паули – дружно приехали в Брюссель ради обсуждения этих вопросов.
Мари, по-прежнему остававшаяся единственной женщиной-физиком в Совете, старалась быть в курсе последних достижений. Она представила замечания, которые подготовила заранее, касавшиеся экспериментов Артура Холли Комптона из Чикагского университета, одного из самых молодых новых представителей. Так же как альфа- и бета-«лучи» радиоактивности оказались осязаемыми частицами, а именно – ядрами гелия и электронами, так и лучи света, по мнению Комптона, могли делиться на дискретные частицы. Он продемонстрировал, что, когда квант световой энергии, или «фотон», сталкивался с электроном, они отскакивали друг от друга, точно столкнувшиеся бильярдные шары.
Разговоры об «электронах и фотонах» быстро переросли в горячие споры. Хендрик Лоренц, который председательствовал на всех советах, начиная с самого первого, 1911 года, силился поддерживать порядок, но нередко несколько участников, перевозбудившись, заговаривали одновременно, причем каждый – на собственном родном языке. Споры между Эйнштейном и Бором по поводу интерпретации квантовой теории просачивались из зала совещаний на городские улицы, часто продолжаясь за ужином и заканчиваясь далеко за полночь.
Вскоре после того как Мари вернулась домой, вырвавшись из этой утонченной схватки, она узнала, что японский протеже Ирен, Нобуо Ямада, 1 ноября скончался в Токио. Императорский университет Токио, говорилось в пришедшем в лабораторию письме, присвоил Ямаде звание профессора, пока он лежал без сознания в последние недели своей жизни. Врачи определили причиной смерти злокачественную опухоль мозга.
Хотя Ямада на протяжении двух лет подвергался в лаборатории Кюри воздействию всех типов радиации, это нельзя было с полной уверенностью связать с его болезнью и смертью. Прежде существовавшая или иная несвязанная проблема тоже могла быть повинна в трагическом исходе. Однако собственную постоянную усталость и анемию Ирен становилось объяснить все труднее.
«Ирен пока еще нехорошо себя чувствует, – писала Мари брату Юзефу в начале декабря. – У нее все еще недостаточно эритроцитов. Вскоре она едет на две недели заниматься зимним спортом и надеется, что пребывание в горах благотворно скажется на ее анемии».
В январе, перед отбытием Ирен с Фредериком в Альпы, появились новости о новом судебном деле, касавшемся рисовальщиц светящихся циферблатов в Соединенных Штатах. Пять больных и умирающих молодых женщин утверждали, что практика брать смоченные в радиевой краске кисточки в рот изуродовала их тела. Они подали иск на U. S. Radium Corporation, требуя компенсации колоссальных расходов на лечение, которые они несли по причине своей уникальной инвалидности. Вдобавок к «радиевой челюсти» и выпадению зубов, они страдали от разрушения костей в стопах, коленях, бедрах и спине, причем это состояние можно было облегчить только ортопедическими скобами и операциями.
Репортеры связались с первооткрывательницей радия с просьбой о комментарии. Мадам Кюри считала, что эти несчастные женщины заслуживают сострадания, правосудия и компенсации. «Я была бы только счастлива оказать любую возможную помощь», – заявила она. Однако, к сожалению, не было «абсолютно никакого способа разрушить это вещество после того, как оно попадает в человеческое тело». Она имела в виду, что нет никакого способа извлечь радий из тел жертв. Его невозможно было разрушить никакими иными способами, кроме его собственного процесса саморазрушения, происходившего со скоростью настолько малой, что радий гарантированно мог пережить любого человека.