Мэри Мэттингли Мелони – которую в дружеском кругу звали Мисси – потребовался почти год и помощь целой армии волонтеров-американок, чтобы собрать 100 000 долларов. К концу января 1921 у нее на руках была необходимая сумма. В качестве следующего шага она намеревалась вызвать в США мадам Кюри и ее дочерей и повезти их в рекламный тур через всю страну, который должен был увенчаться приездом в Белый дом, где Мари предстояло принять свой грамм радия в дар от президента Соединенных Штатов.

Мари считала, что может потратить на эти мероприятия самое большее пару недель, но Мисси Мелони хотела шесть, а еще лучше восемь. Мари считала идеальным временем для поездки октябрь – после летних каникул, которые были ей необходимы, и перед началом учебного года. Мисси же настаивала на мае, когда гостью могли бы чествовать на вступительных экзаменах в избранные колледжи и университеты. Мисси победила в обоих случаях. Она планировала отплыть во Францию весной, затем вместе с семейством Кюри пересечь Атлантику в обратном направлении и проехать по Америке, сопровождая их на этом двухмесячном маршруте повсюду, кроме обратного пути.

Мари, благодарная за великий дар и возможность поблагодарить своих американских благодетелей лично, опасалась только, что не сможет соответствовать физическим и социальным нагрузкам такой поездки. Перспектива многочисленных появлений на публике заставляла ее робеть.

К этому времени казалось вероятным, что некоторые телесные недуги Мари, вероятно даже катаракта, были как минимум отчасти последствиями избыточного воздействия радиации. Она проводила свои первые опыты в сарае, почти не заботясь о личной безопасности. Зрелище ночного свечения радия излучало столько благих обещаний, что она списывала свои израненные пальцы и ожог на руке Пьера на допустимые риски исследования неведомого. К тому же не одни Кюри презрели возможные опасности радия. Эрнест Резерфорд однажды забыл пробирку с солями радия в поезде между Монреалем и Оттавой и на досуге подсчитал, что она будет испускать эманацию радия еще несколько тысяч лет. Однако в 1921 году и Институт радия, и Кавендишская лаборатория стали инициаторами программ регулярных анализов крови. Когда число красных или белых кровяных телец падало ниже нормы, сотрудникам лабораторий советовали взять пару дней отгула, чтобы «восстановить» их.

Мари вновь встретилась с сэром Эрнестом в первую неделю апреля в Брюсселе, когда собрался третий Совет Сольвея, чтобы обсудить тему «Атомы и электроны». Молодой датский физик Нильс Бор рассчитывал присутствовать на этой конференции, чтобы развить свою теорию о том, как электроны атома распределяются вокруг ядра в ряде вложенных друг в друга орбитальных оболочек. Но, к сожалению, Бор сказался больным из-за переутомления и остался дома в Копенгагене. Альберт Эйнштейн, единственный уроженец Германии, приглашенный в Бельгию так скоро после войны, отклонил приглашение и прислал письменный доклад. Двое американцев, Альберт Михельсон и Роберт Милликан, стали первыми представителями своей страны, присоединившимися к этому изысканному обществу. И снова мадам Кюри выделялась как единственная женщина среди двадцати пяти участников.

«Чувствую себя не слишком плохо, но устала», – сообщала она дочерям в середине недели. Дискуссии продолжались весь день, писала она, и темы настолько интересны, что «устаешь все впитывать». «При таких совещаниях я могла бы побывать в Брюсселе сотню раз – и все равно знать этот город не лучше, чем в тот день, когда появилась на свет». Она надеялась, что пребывание в Америке позволит ей увидеть какую-то часть знаменитых природных чудес этой страны.

10 мая в каюте парохода «Олимпик» посреди Атлантического океана Мари писала своей подруге Анриетте Перрен: «На борту я обнаружила твое милое письмо, и оно пошло мне на пользу, ибо не без некоторого страха я покидала Францию, чтобы отправиться в это далекое странствие, столь мало соответствующее моему вкусу и привычкам». И действительно, она еще не успела сойти на берег в Нью-Йорке, как многотысячная толпа собралась на пирсе, чтобы приветствовать ее музыкой, флагами, цветами и другими знаками обожания.

Это стало моментом, который открыл глаза Ирен и Еве. По прибытии в Нью-Йорк, как потом вспоминала Ева в написанной ею биографии матери, две сестры «совершенно неожиданно узнали, что значит для мира эта смущенная женщина, рядом с которой они всегда жили». Сама Ева, которой теперь шестнадцать и которая, пожалуй, является самым привлекательным и модно одетым членом этой семьи, получила у прессы прозвище девушки «с глазами лучистыми, как радий».

Первые обзорные экскурсии привели семью Кюри в несколько женских колледжей, окруженных пасторальными пейзажами, – Вассар, Смит, Маунт-Холиок. Мари только дивилась вниманию, которое эти учебные заведения уделяли физической культуре и здоровью своих воспитанниц. «Всеобъемлющая организация игр и видов спорта существует в каждом колледже, – отмечала она. – Студентки играют в теннис и бейсбол; у них есть гимнастический зал, гребля, плавание и верховая езда. Об их здоровье постоянно пекутся медицинские консультанты». В Сорбонне же, напротив, недавно оборудованный спортивный парк был открыт только для мужчин. «Разве наши дочери не нуждаются в физических упражнениях и хорошем здоровье?» – вопрошала профессор Кюри в официальной жалобе ректору. Теперь же она не могла не обратить внимания на «важные различия между французской и американской концепциями женского образования, и некоторые из этих различий были не в пользу нашей страны».

Мисси Мелони, Ирен, Мари и Ева Кюри прибывают в Нью-Йорк

Ева, которой вскоре предстояло самой учиться в университете, рассказывала о своих впечатлениях: «Девушки в белых платьях, выстроившиеся вдоль залитых солнцем дорог, тысячи девушек, бегущих по травянистым склонам навстречу автомобилю мадам Кюри; девушки, машущие цветами и флагами, торжественно шествующие, издающие приветственные возгласы и поющие хором… Таково было ослепительное видение первых дней».

Администраторы и выпускницы женских колледжей внесли основной вклад в созданный Мисси Мелони Фонд радия для Мари Кюри, и многие из них вошли в число более чем трех тысяч приглашенных на торжественный вечер в честь мадам в нью-йоркском Карнеги-холле 18 мая. Темой вечера были женщины в науке, в числе выступающих была доктор Флоренс Р. Сейбин из медицинской школы университета Джона Хопкинса, и состоялось вручение мадам Кюри исследовательской премии Эллен Ричардс на сумму 2 000 долларов. Еще одно нью-йоркское мероприятие в ее честь – завтрак в отеле «Уолдорф-Астория» – привлекло несколько сот представителей американских научных обществ.

Далее вся свита переместилась в округ Вашингтон на официальную церемонию вручения. Еще не проведя в США и недели, Мари только и успевала принимать объятия и поздравления, выражаемые с таким энтузиазмом, что даже растянула правую кисть, и ей пришлось ходить, пристроив руку в поддерживающую повязку. 20 мая в Голубой гостиной Белого дома в присутствии секретарей кабинета министров, судей Верховного суда, иностранных дипломатов и высокопоставленных офицеров армии и военно-морского флота президент Уоррен Хардинг произнес речь, в которой подтверждал существование исторических уз дружбы между народами Польши, Франции и Соединенных Штатов.

«Сам радий на церемонию не принесли, – отмечала Мари в своем отчете об этом событии. – Президент вручил мне символ этого дара – маленький золотой ключик, открывающий кофр, предназначенный для перевозки радия». Этот кофр оказался ларцом из красного дерева, площадью около одного квадратного фута, весившим больше ста фунтов из-за свинцовой внутренней части, со специальными выемками для десяти крохотных стеклянных трубочек, содержавших в общей сложности грамм радия.

Мадам Кюри с президентом США Уорреном Хардингом

Драгоценное содержимое ларца временно пребывало на хранении в американском Национальном бюро стандартов, где Мари удалось увидеть его два дня спустя. Она понимала – лучше, чем кто-либо другой, – необходимость сертифицировать ее радий, сравнив с американским вторичным стандартом, хранившимся в бюро. Кроме того, ей было бы неудобно возить материал с места на место, двигаясь по запланированному маршруту.

Подаренный радий происходил из карнотитовой руды, добываемой в Колорадо и переработанной на заводе Standard Chemical Company в Кэнонсберге, штат Пенсильвания. Когда Мари осматривала этот завод вместе с его директором и президентом компании, она узнала, что карнотит является намного более бедным источником радия, чем смоляная обманка из Санкт-Йоахимсталя, которую она просеивала на пути к своему великому открытию. И все же, с удовлетворением отмечала Мари, «средства извлечения радия остаются все такими же», как те, которые она изобрела и подробно описала в тексте своей диссертации 1903 года.

В Кэнонсберге, как и в Бюро стандартов, и в Лаборатории шахт, она с живостью беседовала с сотрудниками, которые клялись в своей преданности научным исследованиям. Утомляли ее только бесконечные банкеты и любезности. Ее приезд в каждый новый город вызывал большее волнение, чем она была в силах выдержать, еще до того, как начинались запланированные официальные мероприятия. Ее то и дело просили надеть академическую мантию, чтобы принять очередной почетный диплом – то доктора права, то доктора наук – от университетов Пенсильвании и Чикаго, Питтсбурга, Северо-Западного, Йельского, Колумбийского, колледжа Смита, Уэлсли и женского медицинского колледжа Пенсильвании. Мари вскоре поняла, что ей не по силам высидеть столько вступительных речей и принять все эти дипломы, поэтому иногда это делали за нее Ирен или Ева. И все равно Мари катастрофически не хватало отдыха, чтобы победить хроническую усталость. В итоге Мисси отменила половину мероприятий и дала своим гостьям время, чтобы пересечь страну на поезде и полюбоваться Большим каньоном. Пока Ирен, Ева и другие туристы спускались на мулах ко дну самого широкого и глубокого в мире речного русла, Мари старалась найти в себе силы, чтобы исполнить последние обязанности на востоке США. Она запечатлела в сознании достаточно мысленных картин «великих водопадов Ниагары и чудесных красок Большого каньона», чтобы сохранить яркие образы того и другого в своей памяти.

Подаренный Америкой радий в своем ларце со свинцовой вставкой

В пространном письме Эрнесту Резерфорду Бертрам Болтвуд рассказывал о своих встречах с Мари в Соединенных Штатах.

«Вначале я виделся с мадам на завтраке в ее честь в Нью-Йорке вскоре после ее высадки на берег. Затем мы свиделись снова в Нью-Хейвене, когда она приехала на церемонию открытия. Мы с Коваржиком увели ее на пару часов в Слоуновскую лабораторию, и я был весьма приятно удивлен, обнаружив, что она живо интересуется научными вопросами и пребывает в необыкновенно приятном настроении, хотя физически она в очень скверном состоянии и находилась на грани срыва все время, пока была там. Она хорошо освоилась в английском с тех пор, как мы виделись с ней в Брюсселе, в 1910 году, и довольно живо поддерживает разговор. Она, конечно, здесь неплохо подзаработала и забрала с собой грамм радия и кругленькую сумму в пару тысяч долларов. Но мне было жаль бедную старушку, она определенно представляла собой жалкую фигуру. Она была весьма скромна и непритязательна и казалась напуганной всей суетой, которую поднимали вокруг нее».

28 июня Мари и ее дочери вновь поднялись на борт «Олимпика», направляясь домой. Кофр с радием, доставленный прямо в порт, занял свое место в сейфе казначея судна, где ему предстояло оставаться до конца плавания. В порту Шербура, в отличие от Америки, не собрались никакие толпы обожателей, чтобы устроить торжественную встречу, а весь «комитет встречающих» в Париже на вокзале Сен-Лазар состоял из одного Марселя Лапорта, подающего надежды физика из лаборатории Кюри. Хотя час был поздний, Лапорт отнес радий прямо в кабинет мадам в институте.

Все время их совместных странствий по Америке Мисси уговаривала Мари написать автобиографию. Для Мари это была чуждая концепция, она возражала, что всю историю ее жизни можно уложить в один-единственный параграф, который сразу и продиктовала, чтобы обосновать свою точку зрения: «Я родилась в Варшаве в семье учителей. Я вышла замуж за Пьера Кюри и родила двух детей. Я занимаюсь своей работой во Франции». Она по-прежнему верила в то, что сказала репортерам, которые заявились в их сарай после Нобелевской премии 1903 года: «В науке нам следует интересоваться явлениями, а не личностями». Мисси, столь же упорная, настаивала на своем, а также связалась с несколькими знакомыми издателями. Компания «Макмиллан» предложила несговорчивому будущему автору 50 000 франков аванса в счет авторских отчислений. Мари не могла отказаться от такого заманчивого приза для своей лаборатории, хоть и отчаянно хотела уйти от всеобщего внимания. Она пошла на компромисс, согласившись написать биографию Пьера, включив в нее лишь краткий очерк собственной жизни в качестве одного из приложений.

Но вначале ей нужно было завершить текущую работу – учебник объемом примерно в 150 страниц, предназначенный для лабораторных исследователей и подытоживающий все известное на тот момент об изотопах. Она работала над этой рукописью в то лето в Париже, пока ее дочери купались в Ларкуэсте, и вычитывала ее в Кавалере в свои рабочие выходные в сентябре. Еще до конца года Общество физики опубликовало монографию L’isotopie et les éléments isotopes[28]. Другая, еще более краткая книга, которую она написала о своем опыте радиолога в военное время, «Радиология и война», также была опубликована в 1921 году фирмой Феликса Алкана.

«Не без внутренних сомнений, – признавалась Мари, берясь за свою самую трудную задачу, – приступила я к написанию биографии Пьера Кюри. Мне следовало бы подумать о том, что стоит перепоручить эту задачу какому-нибудь родственнику или другу его детства, который близко знал Пьера всю жизнь и обладал таким же полным знанием о его ранних годах, как и о тех, что начались после женитьбы». Брат Пьера, Жак, помогал Мари в этом деле, щедро делясь воспоминаниями, как и друзья Пьера. И разумеется, сам Пьер много рассказывал ей о своей юности. Вооружившись этими знаниями, она воссоздавала историю семьи Пьера, его путь от детства до первой научной работы, открытие пьезоэлектричества и начальный опыт директора ученических лабораторий в Муниципальной школе промышленной физики и химии, где он находил время и место для собственных исследований симметрии и магнетизма. Ей не нужна была ничья помощь, чтобы вспоминать или описывать «глубокое впечатление, которое его личность производила на меня в годы нашей совместной жизни».

Хотя Мари не могла выстроить даже просто полный нарратив, не то что совершенный, она надеялась, что созданный ею портрет Пьера «сохранит память о нем» и «напомнит тем, кто знал его, причины, по которым они его любили».