Мадам Кюри создала новую должность секретаря лаборатории исключительно ради Леони Разе. Эта молодая вдова-парижанка лишилась мужа во время войны, хоть он и не погиб под огнем противника. Жан-Пьер Разе, «радиоактивист», который много лет работал с супругами Кюри, с Эмилем Арме де Лилем, а также с Жаком Данном, не мог служить в армии из-за легочной болезни. На первом этапе войны он помогал разобрать старую лабораторию Кюри и создать новую в Институте радия, а потом умер от своей болезни в декабре 1916 года, в возрасте тридцати двух лет, оставив на Леони все заботы об их дочерях – восьмилетней Сюзанне и пятилетней Ивонне.
Леони быстро научилась различать вопросы, которые заслуживали личного внимания мадам, и обязанности, которые могла исполнять сама. Она взяла на себя поток международной корреспонденции, который начался еще на заре радийной лихорадки, когда один американский поклонник пожелал назвать скаковую лошадь именем мадам Кюри. Теперь же по почте часто приходили приглашения – читать лекции в зарубежных университетах о радиоактивности, вести за границей курсы по Х-лучам для медсестер и техников, посетить места многообещающих горных разработок или минеральных вод. Некоторые авторы просили медицинского совета, а другие просто хотели получить автограф знаменитой ученой. Довольно многие искали работу. Тем претендентам, которым недоставало квалификации или надежных рекомендаций, Леони отсылала аккуратно составленные и отпечатанные сожаления. Однако в середине лета 1919 года, когда письмо от Эллен Гледич предложило кандидата на следующий учебный год, мадам Кюри собственноручно написала положительный ответ.
Леони собирала биографические справки о коллегах по лаборатории и излагала их в письменном виде, сопровождая краткими описаниями обязанностей каждого. В эти личные файлы – скудные сводки данных, начавшие составляться тогда же, когда начала работать Леони, в 1918 году – в сентябре 1919 года были включены сведения о двадцатипятилетней Рене Галабер из Шартра и двадцатитрехлетней Соне Слободкиной, уроженке Варшавы, которая только что окончила курс химии в Сорбонне. Рене помогала Мадлен Монен с измерениями продуктов радия и тория, присланных в лабораторию Кюри на сертификацию. Соня взяла на себя предварительную химическую оценку новых радиоактивных источников.
В октябре вернулась Эллен Гледич со своей протеже Ранди Хольвек, выпускницей норвежского Института технологии. Эллен описывала ее мадам как «умную, даровитую и добросердечную» женщину, которая продемонстрировала профессионализм в измерении радиоактивности. Ранди также свободно говорила по-французски, что позволило ей сразу сойтись с новыми знакомыми, в то время как Эллен с трудом осваивала этот язык, когда прибыла в лабораторию Кюри.
Если не считать немногих лиц, знакомых с давних времен, мало что из того, что увидела Эллен в этом великолепном новом институте, напоминало прежнюю лабораторию во флигеле Сорбонны. Те маленькие, тесные помещения, неудобно разделенные двором, помогли вымостить путь к хорошо спланированному зданию внушительных пропорций. Что примечательно, строение Павильона Кюри не пострадало ни от снарядов, ни от пуль, и все же последствия войны ощущались в его просторных коридорах. Не только научной работе было далеко до довоенных темпов, но и самой стране нужно было время, чтобы оправиться от потерь.
Мадам Кюри, замученная постоянными трудами, в свои пятьдесят два года признавала, что постоянная работа с радием время от времени причиняет ей «дискомфорт». В новой лаборатории она старалась изолировать радиоактивные источники свинцом – предосторожность, которая во дни работы в приснопамятном сарае не приходила ей в голову. Теперь же специальные экраны защищали сотрудников лаборатории от случайной радиации, а современные вытяжки уносили вредные газы. Мари удавалось избавиться от периодов «дискомфорта», проведя пару дней вдали от работы, хотя ослабление зрения из-за катаракт и шум в ушах никуда не исчезали. Работая, она часто выходила на задний балкон, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и поощряла окружающих делать то же самое. Балкон выходил на розовый сад. Можно было несколько минут постоять там, наслаждаясь приятным глазу видом, или спуститься на первый этаж, где среди клумб были расставлены столики и стулья, как бы приглашая ученых из лаборатории Кюри общаться с врачами из Пастеровского павильона.
Клаудиус Рего, который посещал раковых пациентов в нескольких государственных клиниках, теперь проводил «кюритерапию» в двух новых онкологических отделениях, каждое примерно на двадцать коек, расположенных в двух парижских больницах. Они с мадам Кюри считали, что не помешает построить дополнительный профилакторий на земле Института радия или на прилегающем к нему участке. В 1920 году они основали Фонд Кюри для сбора пожертвований и осуществления своих планов на продолжение исследований, одновременно продолжая лечение болезней радиацией.
Проблема редкости радия становилась все острее одновременно с ростом спроса со стороны медицины. Радий из лаборатории мадам Кюри снабжал материалом не только физико-химические исследования под ее руководством, но и базовые биологические исследования той части института, которой управлял доктор Рего. И еще он генерировал эманацию, которая так высоко ценилась в лечении рака. Служба эманации лаборатории регулярно собирала драгоценные дозы испускаемого радием газа, заключая их в крохотные стеклянные или платиновые иглы разных форм и размеров для терапевтического введения в любую часть человеческого тела. «Технические соображения делают применение эманации предпочтительным в сравнении с непосредственным использованием радия», – объясняла мадам. К каждому такому сосуду прилагалась числовая таблица, которая объясняла врачу, «сколько этой эманации исчезает каждый день, несмотря на тот факт, что она заключена в свое маленькое стеклянное узилище».
В мае 1920 года, когда американская журналистка Мари Мэттингли-Мелони, писавшая для женских журналов, связалась с Леони Разе, чтобы получить аудиенцию у мадам Кюри, редкость радия стала основной темой их разговора. «Я подождала пару минут в пустом маленьком кабинете, который вполне мог бы быть перенесен туда с мичиганских Великих порогов, – вспоминала впоследствии Мелони. – Затем дверь открылась, и я увидела бледную, робкую маленькую женщину в черном хлопковом платье, с лицом, полным такой печали, подобной которой я никогда не видела».
Мари только что вернулась после цикла лекций и практических занятий в Мадриде, где встречалась с королем Альфонсо XIII и его матерью, королевой Марией Кристиной. Она сердечно встретила миссис Мелони.
«Ее руки, хоть и хорошей формы, были загрубелыми, – отмечала журналистка. – Я обратила внимание на ее характерную нервную привычку быстро потирать друг о друга подушечки пальцев. Впоследствии я узнала, что от работы с радием они теряют чувствительность».
Наконец-то добившись встречи с давним объектом своего восхищения, миссис Мелони никак не могла совместить настоящую мадам Кюри с заранее сложившимся в ее голове образом: «Я была готова встретить светскую львицу, снискавшую богатство собственными усилиями и живущую в одном из белостенных дворцов Елисейских Полей или еще какого-нибудь красивого парижского бульвара». А вместо этого «обнаружила простую женщину, работающую в оставляющей желать лучшего лаборатории и живущую в обычной квартире на скудную зарплату французского профессора». Это открытие сбило миссис Мелони с толку. «Я вдруг почувствовала себя незваной гостьей. Я была буквально ошеломлена. Моя робость превосходила ее собственную. За двадцать лет я стала опытным интервьюером, но не могла задать ни одного вопроса этой благородной женщине в черном хлопковом платье». Мадам Кюри сама заполнила неловкую паузу, начав перечислять американские города, где хранились богатые запасы радия – четыре грамма в Балтиморе, шесть в Денвере, семь в Нью-Йорке, и т. д. А тем временем в лаборатории Кюри был всего один! Его рыночная стоимость, как узнала миссис Мелони, составляла 100 000 долларов.
«Я также узнала, что лаборатория мадам Кюри, пусть и располагается в совсем новом здании, не имеет достаточного оборудования; что радий, хранящийся там, используется в это время только для извлечения эманаций для медицинского применения в лечении рака». Это кажется преувеличением или, как минимум, недопониманием. Тем не менее после двух встреч, одна из которых состоялась в институте, а другая в квартире Кюри на набережной Бетюн, миссис Мелони поклялась собрать средства на второй грамм радия с помощью американок, «и таким образом дать возможность мадам Кюри продолжить ее работу».
Продолжая свою инспекционную поездку в качестве посланницы Королевского института Фредерика и члена комитета по планированию лаборатории, Эллен Гледич отбыла из Парижа в Англию весной 1920 года. Ее подруги, Эва Рамстедт и Сибил Лесли, встретили ее в Оксфорде. «Мы оказались все вместе впервые с 1911 года, когда втроем работали в вашей лаборатории, – писали они мадам Кюри в открытке. – Мы думаем о вас, говорим о вас и вместе с нашими добрыми воспоминаниями посылаем вам свое восхищение и приветствия».
Затем троица подруг и коллег навестила Фредерика Содди в его новой лаборатории в Оксфордском университете. В Оксфорде Содди стал бакалавром, а потом отправился в Макгилл, где вместе с Эрнестом Резерфордом открыл «новую алхимию» радиоактивной трансмутации, создавшую им репутацию. Его нынешней задачей в Оксфорде было создать исследовательскую школу радиоактивности, повторив уже успешно сделанное в Глазго и Абердине. Но он принес извинения за то, что мог столь мало показать своим гостьям. Его работа была прервана войной и переездами, и пройдет еще некоторое время, прежде чем он сможет поставить все на нужные рельсы.
Резерфорд тоже недавно вернулся к своим корням, уехав из Манчестера, чтобы руководить Кавендишской лабораторией в Кембриджском университете, где когда-то трудился подмастерьем у Дж. Дж. Томсона. «Прежнее место», как он любовно называл Кавендиш, теперь стало очень людным, офицеры военно-морского флота теснились бок о бок с исследователями, и он собрался расширять помещение.
Эллен отплыла домой в октябре 1920 года, чтобы принять еще один знак признания ее научных достижений. Премия Фритьофа Нансена, названная так в честь великого норвежского полярного исследователя и океанографа, была учреждена почти в одно время с Нобелевской. Нансеновский фонд присуждал эту награду ежегодно как в области словесности, так и в естественных науках, но никогда прежде не признавал женщину победительницей ни в одной из этих категорий.
Отмеченная и награжденная, теперь уже сорокалетняя Эллен возобновила преподавание и исследования в своем университете. Ее самый младший брат, Кристиан, перебрался в Трондхейм, чтобы изучать гражданское строительство в Норвежском институте технологии, но другой брат, Адлер, создатель топографических карт, по-прежнему жил вместе с ней.
В ноябре Эллен и ее единственная коллега-женщина из преподавательского состава, Кристине Бонневи, сформировали местное отделение нарождавшегося сестринства, известного под названием Международной федерации женщин – выпускниц университетов (International Federation of University Women – IFUW). Эта организация была образована сразу после войны в надежде, что образованные женщины смогут помочь предотвратить подобные катастрофы, создавая глобальные дружеские связи. IFUW была особенно привлекательна для Эллен, поскольку в число ее главных целей входило создание содружеств для обучения за границей. «Женщины, получающие такой опыт, будут возвращаться к себе на родину с самым ценным из всех даров, – предсказывала она, – а именно решимостью продолжать свои исследования».
Подруга Эллен по лаборатории Кюри, Эва Рамстедт, была с ней согласна и основала шведскую ветвь IFUW в Стокгольме. Гарриет Брукс-Питчер в Квебеке тоже мгновенно прониклась интересом к IFUW. Активная участница Общества выпускниц Макгилла и член-учредитель Женского канадского клуба Монреаля – и дважды ездившая в Европу по стипендиям, – она вступила в канадское отделение федерации.
В последний раз Гарриет встречалась со своим наставником Эрнестом Резерфордом в 1914 году, когда он возвращался со встречи с семьей в Новой Зеландии и совещания Британской ассоциации в Австралии. В тот раз Мэри Резерфорд и ее тринадцатилетняя дочь Эйлин несколько дней гостили в доме Гарриет, в то время как «Эрн» занимался делами в Университетском клубе. Гарриет по-прежнему обменивалась письмами с семейными новостями с Мари, но от сэра Эрнеста не получала никаких известий, кроме заметок и статей в газетах и журналах. 8 декабря 1920 года, например, в самый разгар кембриджских дебатов о том, стоит ли давать женщинам ученые степени и другие привилегии, долгое время распространявшиеся на одних мужчин, Резерфорд и химик Уильям Поуп огласили свое мнение в Times.
«Со своей стороны, – вместе констатировали они, – мы приветствуем присутствие женщин в своих лабораториях на том основании, что стажировка в этом университете предназначена готовить растущее поколение к тому, чтобы оно заняло подобающее ему место во внешнем мире, где мужчин и женщин все активнее призывают трудиться гармонично, бок о бок, во всех областях человеческих дел».
В этом климате общего оптимизма и приверженности мирному будущему мадам Кюри тщательно обдумывала роль, которую она будет играть. Многие общественные организации приглашали ее к участию или, как минимум, претендовали на ее подпись под какой-нибудь своей декларацией. Вместо того чтобы вступать в союз IFUW во Франции, она согласилась – наряду с Альбертом Эйнштейном, Хендриком Лоренцем, Кристине Бонневи и другими – войти в Международный комитет по интеллектуальному сотрудничеству – консультативный орган вновь созданной Лиги Наций. Была надежда, что самые яркие светочи искусств и наук, объединив свои дарования, смогут живо представить себе картину мирного мира и набросать маршрут к ее воплощению.