«Чтобы возненавидеть саму идею войны, – писала Мари после окончания Первой мировой, прозванной Великой войной, – должно быть достаточно однажды увидеть то, что я так часто видела все эти годы: мужчин и юношей, которых подносили к машине усовершенствованной скорой помощи, покрытых смесью грязи и крови, многих – умирающих от ран, многих других – выздоравливавших, но медленно, месяцами, полными боли и страданий».
Заключение мира освободило ей руки, чтобы бороться с болезнями. Служба эманации, инициатором создания которой она стала в 1916 году, и первоначально нацеленная на облегчение последствий боевых ранений, теперь предлагала «кюритерапию» широкому кругу страждущих. Доктор Клаудиус Рего, собрат и коллега Мари, вставший во главе Пастеровского павильона Института радия, разделял ее приверженность этому делу. Освобожденный от воинских обязанностей, доктор Рего возобновил и свои исследования, и активное лечение рака с помощью Х-излучения и радиоактивности. Начиная с первых месяцев 1919 года его можно было видеть разъезжающим на велосипеде по госпиталям, развозящим ампулы с эманацией своим пациентам.
Грамм радия мадам Кюри, в последнее время считавшийся французским правительством «национальным активом огромной ценности», был истинным кладезем жизненно важного лечебного средства. Как только он вернулся в ее личную собственность, она официально передала свой радий Институту. В отчете, подчеркивавшем важность радия и потребность в дополнительных его запасах, она призвала к расширению института и превращению его в национальный центр, дополненный фабрикой промышленного масштаба. Она вновь повторила тот же аргумент в другом отчете, написанном в соавторстве с доктором Рего. В идеале их фабрика, с ангарами для хранения минералов и химикатов для извлечения радиоэлементов, с применением постоянно модернизирующихся методов для добычи наибольшего возможного количества материала при минимальных возможных затратах, должна была располагаться вне городской черты. Мари казалось прописной истиной то, что для изучения радиоэлементов «нам необходимо их производить». Тем временем она поддерживала очень тесную связь с фабрикой, принадлежавшей Эмилю Арме де Лилю, куда постепенно возвращались ее бывшие сотрудники, ныне с почетом уволенные в запас из вооруженных сил.
Конец войны не означал, что отпала потребность во все большем числе операторов радиологического оборудования в гражданских и ветеранских госпиталях и больницах. Мари продолжала готовить новых техников для аппаратов Х-лучей, в частности один из наборов на ее курс состоял целиком из американских солдат. Помимо нее самой, ее дочери Ирен, Сюзанны Вейль и Марты Кляйн, чисто женский преподавательский состав курсов теперь включал еще двадцатилетнюю Мадлен Монен. Необычайно одаренный химик, мадемуазель Монен пришла в Институт в 1917 году, сразу же после того, как экстерном завершила трехлетнюю программу обучения в университете. Будучи получателем стипендии Кюри-Карнеги в 3 400 франков на 1918–1919 учебный год, она теперь овладевала тонкостями дозиметрии для Службы эманации.
Похоже было, что эманация радия, вещество, приносившее облегчение столь многим, заслуживало более личного – менее производного – имени. Уильяму Рэмзи нравилось название «нитон», образованное от латинского слова, означающего «сияющий», поскольку эманация светилась в темноте, а также поскольку оно было созвучно названиям, которые он дал другим благородным газам. Мадам Кюри предложила вариант «радионеон», подчеркивавший радиоактивность эманации. Однако с любым официальным решением надо было подождать, пока не реорганизуются профессиональные научные общества, распущенные на время войны.
По условиям Версальского договора, подписанного 28 июня 1919 года, Польша вернула себе территорию, которую долгое время контролировали Австрия и Германия. Маршал Юзеф Пилсудский, который возглавлял войска, известные под названием «польских легионов», взял власть в Варшаве в день наступления перемирия и объявил Польшу суверенным государством. Теперь Пилсудский сдвигал границы своей страны и на восток, успешно нанося поражения ослабленной Красной армии. «Я дожила, – осознала Мари, – хотя и сама того не ожидала, до исправления более чем столетней несправедливости, которая была сотворена с Польшей, мой родной страной, которая держала ее в рабстве, поделив ее территории и народ между ее врагами».
«Действительно, наша страна дорого заплатила за это счастье, – признавала Мари в письме к брату Юзефу, – и ей придется платить снова. Но разве можно сравнить тучи, омрачающие нынешнее положение, с горечью и разочарованием, которые раздавили бы нас, если бы после войны Польша так и осталась в цепях, разорванная на куски?»
Как и карта Европы, периодическая таблица вышла из потрясений войны измененной новым мировым порядком. Исследователи применяли рентгеновские методы, чтобы точно определить, сколько положительно заряженных частиц существует в ядрах отдельных атомов. Четкая связь существовала между этим количеством, которое Эрнест Резерфорд окрестил «атомным числом», и атомным весом, поскольку эти элементы оставались там, куда поместил их Менделеев. Но атомные числа представляли собой свойство более фундаментальное, чем атомный вес, и составляли правильную последовательность с шагом в одну единицу от самого легкого элемента, водорода (с числом 1), до самого тяжелого, урана (с числом 92). Все изотопы конкретного элемента имели одно и то же атомное число.
Это новое обоснование позволило четко определить положение полудюжины пробелов, остававшихся в периодической таблице. Эти шесть разрывов в последовательном числовом порядке – шесть лакун, которые предстояло заполнить будущими открытиями, – возникли на позициях под номерами 43, 61, 72, 75, 85 и 87.
Элемент 91, протактиний, лишь недавно, в 1917 году, был открыт благодаря работе физика Лизы Мейтнер и химика Отто Гана в Институте кайзера Вильгельма в Берлине. В момент этого открытия Ган служил офицером немецкой армии.
К 1919 году «радиоактивисты», разведенные в разные стороны недавним военным конфликтом, жаждали восстановить мирные связи. Некоторые заговаривали о том, что пора вновь назначить дату Международного конгресса по радию, изначально запланированного на осень 1915 года в Вене, где мадам Кюри должна была выступить со вступительной речью.
«Прежний состав сотрудников Института радия ныне рассеялся кто куда», – мрачно сообщал Стефан Мейер из послевоенной Вены. Учитывая тяжелые условия мирного договора, нехватку продовольствия и бешеную инфляцию из-за обесценивания австрийской валюты, опасался Майер, «мы не сможем продолжать научную работу, если вообще сможем продолжать жить». Он отослал двух своих маленьких детей к родителям жены в Ишль, поскольку в Вене «младенцы старше года больше не получают молока, у нас нет угля и тем более дерева, чтобы обеспечить им обогрев помещения».
Отто Ган и Лиза Мейтнер
Мари вложила бо2льшую часть денег от своей Нобелевской премии в военные бонды и займы. Она пыталась пожертвовать и свои Нобелевские медали, отозвавшись на просьбу правительства о сдаче золота, но Банк Франции отказался их принять. Эти золотые медали так и остались в ее собственности, а вот деньги пропали. Отныне она содержала себя и своих детей на сорбонское жалованье, составлявшее 12 000 франков в год. Мари была не богаче и не беднее остальных французских ученых. Единственная роскошь, которая была ей нужна, – это возможность проводить летний отпуск на свежем воздухе. Пока позволяло здоровье, она могла обеспечивать своих детей.
Ева в начале 1919 года слегла с двусторонним воспалением легких, и для выздоровления ей потребовалось длительное пребывание в больнице. Ирен получила медаль за службу в военное время. Она сумела завершить курс обучения в Сорбонне, стала лиценциатом естественных наук и теперь реализовала свое право по рождению, строя свою судьбу в Институте радия рядом с матерью и «дядюшкой Андре» в качестве préparatrice déléguée [26] в Павильоне Кюри.
Несколько лабораторных «дочерей» Мари также получили послевоенные отличия. Лидский университет пожаловал почетное звание доктора наук ее выпускнице Мэй Сибил Лесли за работу на фабриках боеприпасов в Ливерпуле и Уэльсе. Когда эта работа завершилась, университет нанял Сибил на должность демонстратора в отделение химии и вскоре повысил ее до должности помощника лектора. Ирен Гетц, которая приехала в лабораторию Кюри из Будапешта в 1911 году, теперь была первой женщиной-профессором в одном из университетов Венгрии. Эллен Гледич, первая из протеже Мари, выиграла выборы в норвежскую Академию наук и словесности в 1917 году, после шестимесячной работы на фабрике радия в Ножан-сюр-Марне. Она была всего лишь второй по счету женщиной, которую почтили званием академика в ее родной стране, после биолога Кристине Бонневи.
Хотя учебник по радиоактивности, который Эллен составляла вместе с Эвой Рамстедт, был опубликован на норвежском языке, она послала экземпляры с дарственными надписями мадам Кюри и Эрнесту Резерфорду, как только книга вышла в печати. Мадам просто поблагодарила ее. А сэр Эрнест сострил: «Мне жаль признаваться, что я не знаю вашего языка достаточно хорошо, чтобы прочесть вашу книгу, зато я так хорошо знаю ее предмет, что почти могу убедить себя, что понимаю текст».
Эллен поддерживала контакт со своими американскими наставниками, Бертрамом Болтвудом в Йеле и Теодором Ричардсом в Гарварде, держа их в курсе своих продолжавшихся исследований соотношений радиоэлементов в горных породах – или, как она это называла, «радиогеологии». В 1919 году, когда Ричардс смог, наконец, приехать в Стокгольм, чтобы принять Нобелевскую премию 1914 года по химии, он упомянул в своей публичной лекции имя Эллен, назвав ее одной из тех ученых, которые помогали ему сравнивать обычный свинец с разнообразными изотопами свинца, порожденными радиоактивной трансмутацией.
В Королевском университете Фредерика Эллен работала в маленькой, темной, душной комнатке в подвале лаборатории химии. Это здание 1870-х годов постройки изначально было спроектировано неудачно, и его фундамент пошел трещинами. В нем все было устарелым – от газо- и водоснабжения до вентиляции. Что хуже всего – и вопреки гордому названию «лаборатория химии» – в здании не было нормального лабораторного помещения. Эллен, которая читала лекции по радиоактивности с 1912 года, смогла провести практический лабораторный курс только один раз, зимой 1918 года, когда у нее было так мало студентов, что все они могли поместиться в этой маленькой комнатке. В том же году университет согласился построить такую нужную новую лабораторию и назначил Эллен в комиссию по планированию. В 1919 году ей дали отпуск, чтобы собрать информацию и почерпнуть идеи из устройства исследовательских центров зарубежных университетов. Естественно, она решила начать свое паломничество с Парижа, с Института радия.
«Я буду очень рада принять вас», – заявила Мари 1 августа. Теперь у нее было достаточно просторное помещение, чтобы принимать до тридцати-сорока исследователей одновременно и при этом не создавать тесноты и скученности. Ее собственные две комнаты, расположенные в центре корпуса, делали доступ к ней более легким для учеников, чем было возможно в старом флигеле Сорбонны. Она уже собирала книги и журналы для внутренней библиотеки источников, связанных с радиоактивностью. Мало-помалу, когда утихла «буря последних лет», обустраивала лабораторию, делая ее «такой, какой я хотела бы сделать ее в память о Пьере Кюри и в высших интересах человечества». Мари была довольна тем, что ее смышленая помощница Мадлен Монин, которая вышла замуж за инженера Арни Молинье через несколько месяцев после того, как познакомилась с ним в Институте радия, не видела никаких причин бросать работу после свадьбы. Да и муж Мадлен ничуть не возражал против того, чтобы она продолжала свою карьеру.
Мари провела начало августа, предаваясь привычным летним радостям Ларкуэста с Ирен и Евой, а в конце месяца вместе с Мартой Кляйн – в Кавалер-сюр-Мер на средиземноморском побережье. Южную глубинку она нашла великолепной, погоду – прекрасной, а воду – теплой, но, увы, в ее номере в Hôtel de la Plage было шумно, как писала она дочерям. В итоге она предпочла жить в замке, который Марта взяла в аренду вместе со своими друзьями, сплошь профессорами, и где, по словам Мари, царил «живописный беспорядок». Она спала под открытым небом на балконе, прилегавшем к комнате Марты, пока та не вернулась в Париж, а затем нашла в Кавалере более тихий отель и начала писать книгу о способах применения радиологии в военное время, La radiologie et la guerre [27].
«Я часто думаю о предстоящем нам годе, – писала она домой дочерям, – и надеюсь, что он принесет много хорошего. Я также думаю о каждой из вас, обо всей радости, которую вы привносите в мою жизнь, обо всех удовольствиях и обо всех тревогах тоже. Вы воистину мое великое сокровище, и как бы мне хотелось в единении с вами провести и еще несколько славных лет!»
Через неделю Мари стало ясно, что она, вероятно, пропустит еще один день рождения Ирен. Радиологическое оборудование, которое должно было установить в Марселе Общество попечения о раненых (Patronage des blessés), задерживалось в дороге, и этот вопрос никак невозможно было решить раньше середины месяца. «Ma chérie, – извинялась она 7 сентября перед дочерью, – если меня не будет с тобой в твой день рождения, знай, что ты – моя глубочайшая любовь. Подумай о подарке, который ты больше всего хотела бы получить, чтобы отметить свое двадцатидвухлетие. Я бы ни за что не смогла найти такой подарок, который сравнится с тем, что ты даришь мне каждый день посредством твоей прекрасной юности, твоей радости от жизни и работы и твоей теплой привязанности к матери. Дражайшая взрослая дочь, благословляю из самой глубины моего сердца все, что ты есть и чем станешь, и да обретешь ты все счастье, на которое я могу для тебя надеяться. Ma douce chérie, обнимаю тебя в нетерпении в скорейшем времени возобновить нашу нежную близость».
Ирен, не склонная к сентиментальным излияниям, писала в ответ, что купила альбом для своей коллекции сувенирных открыток и будет вполне довольна считать его подарком ко дню рождения.