Пока мадам Кюри колесила по Франции в своем радиологическом автомобиле в первый год войны, враг ввел новый способ массово косить солдат – отравляя воздух, которым они дышали. Применение смертоносного газа хлора под Ипром в начале весны 1915 года застало армию союзников врасплох и стало причиной смерти от удушья многих на поле боя. В мае – не прошло и двух недель после этого события – подруга мадам Кюри, англичанка Герта Айртон, задумала проект оригинального ручного веера, который мог бы одновременно и отгонять ядовитые пары, и очищать от них окопы. Она изготовила прототип «веера Айртон» в своей частной лаборатории в Лондоне, опираясь на опыт предшествующих наблюдений за водоворотами в воде. Это устройство, весившее всего несколько унций, состояло из бумажных лопастей, соединенных кожаными петлями и закрепленных на конце деревянного стержня. Оно имело явное внешнее сходство с гигантской мухобойкой. Миссис Айртон признавалась, что сама «хохотала над простотой решения». Но смеялись над ней и другие. Более того, хотя она предложила свое изобретение, не требуя никакой платы, военному министерству, месяцами ее не только игнорировали, но и высмеивали, и только в сентябре 1915 года пригласили продемонстрировать веер в Четэме. Официальный отчет с энтузиазмом говорил об удивительной полезности приспособления, но, увы, так и не побудил военное министерство начать массовое производство.
«Завтра утром, – писал Морис Кюри своей тете в середине ноября, – нас закроют в помещении, и атмосфера будет заражена удушающими газами, слезоточивыми газами и т. д. Мы испытываем новые защитные маски».
В январе 1916 года миссис Айртон отправила своего помощника К. Э. Гринслейда на фронт для демонстрации полностью доработанного веера, в котором бумажные лопасти были заменены водонепроницаемой парусиной, а твердость ей придавал бамбук. Гринслейд показал, как можно гнать наползающие облака газов в обратную сторону, хлопая веером по брустверу окопа. Затем он добровольно вошел в траншею, в которой была взорвана канистра со смертельно опасным газом. Без маски и какого-либо другого защитного снаряжения он прошел через всю траншею, хлопая веером по земляному полу и отталкивая от себя газ. Через несколько минут Гринслейд выбрался из траншеи и был окружен толпой мужчин, ошеломленных тем, что он до сих пор жив.
Наблюдатели этих полевых испытаний сочли, что в деле очистки окопов от газов веер Айртон вдвое эффективнее, чем «распылители», которыми пользовались в армиях союзников. Но, даже несмотря на это, прошло еще целых четыре месяца, прежде чем первая партия из пяти тысяч вееров прибыла во Францию.
«Полагаю, – возмущалась миссис Айртон в беседе со своей подругой и биографом Эвелин Шарп, – если бы я изобрела что-то для уничтожения жизни, а не для ее спасения, военные тут же взяли бы это на вооружение!»
К этому времени военный опыт мадам Кюри убедил ее, что радиологическое обследование должно предлагаться и раненым, и больным и распространяться не только на очевидные травмы, но и на все части тела. В одном из госпиталей она познакомилась с солдатом, у которого был раздроблен таз. Полагали, что раненый, уже несколько недель прикованный к постели, не выживет. Радиологическое обследование, пусть медленное и очень болезненное из-за его тяжелого состояния, обнаружило у него над коленом, внутри обширной полости с гноем, осколок шрапнели. Стоило хирургам удалить это инородное тело и дренировать область нагноения, как молодой человек пошел на поправку, и вскоре его сломанные кости снова срослись.
Чтобы обучить больше отчаянно необходимых операторов передвижных радиологических кабинетов и обеспечить персоналом радиологические посты, мадам Кюри обращалась с предложениями к профессорам, инженерам и студентам университетов, которые либо были освобождены от военной службы, либо уже служили и были расквартированы в местах, где она могла привлечь их к работе. Слишком часто теряя таких образованных мужчин в силу армейских приказов, перебрасывавших их на другое место, Мари решила обучать женщин и с этой целью обратилась к своим бывшим помощницам. Сюзанна Вейль, покинувшая в 1913 году лабораторию Кюри почти сразу после прихода туда из-за длительного отсутствия мадам директора, теперь наконец получила возможность поработать под ее руководством. Поскольку мадемуазель Вайль уже разбиралась в физике генерации Х-лучей и умела производить вычисления, необходимые для локализации результатов, училась она быстро и вскоре приобрела достаточный опыт, чтобы учить других.
Эжени Фейтис, которая изучала физику в классе мадам Кюри, а впоследствии сама вела этот предмет в Севре, рекомендовала нескольких недавних выпускниц школы на роль возможных будущих радиологов. Однако сама Эжени не могла участвовать в работе с Х-лучами. Летом 1913 года, под конец обучения в Швейцарии у Пьера Вайса, она вышла замуж за физика Эме Коттона, который был на двенадцать лет старше нее самой. Они познакомились на воскресных неофициальных «сходках» ученых в саду семейства Кюри. Так же, как когда-то Мари, Эжени после замужества продолжила преподавать в Севре и готовилась к защите докторской диссертации в Сорбонне. Ее мать, вдова Эмили Менан-Фейтис, поселилась этажом ниже в доме семьи Коттонов и помогала заботиться о маленьком Эжене, родившемся 21 июля 1914 года, примерно за две недели до начала войны. Хотя возраст Эме дал ему возможность не идти в армию, он сотрудничал со своим другом Пьером Вайсом, разрабатывая методы и инструменты для точного определения местонахождения артиллерии противника по звуку, а затем готовил группы студентов-физиков, уча их применять эти методы. В феврале 1916 года Эме находился подле Вердена, обучая и поддерживая этих военных специалистов, когда Эжени преждевременно родила их второго сына, Поля. Если бы тогда уже существовал инкубатор для недоношенных, то, вероятно, несмотря на лишения военного времени и зимние холода, младенец мог бы выжить.
Радий, переправленный на хранение в Бордо в начале войны, вернулся в Париж в 1916 году по приказу командования военно-медицинской службы. Рего и Беклер были уверены, что радиоактивность, уже доказавшая свою полезность в лечении рака, может также сглаживать глубокие шрамы, ликвидировать спайки, лечить артрит и неврит, сопровождавшие боевые раны. Точно лекарственное растение, содержащее полезные вещества в листьях, корнях и семенах, радий производил ряд потенциально лечебных средств, в том числе проникающие гамма-лучи и газообразную эманацию. Всего один грамм радия, который «доили» в новой лаборатории Кюри в Институте радия, был способен обеспечивать постоянное снабжение эманацией, которую можно было закупоривать в стеклянные сосуды и распределять в терапевтических дозах для облегчения состояния целого батальона раненых солдат.
«Не имея помощников, – писала мадам Кюри об этом предприятии, – я должна была долгое время готовить эти колбы с эманацией в одиночку, а их приготовление – процесс весьма тонкий».
Чтобы обеспечить лечение многим тысячам, требовалось больше радия и больше обученного персонала. Производство на фабрике «Соли радия» во время войны прекратилось из-за нехватки рабочей силы, но, когда мадам Кюри связалась с ее владельцем, Эмилем Арме де Лилем, он благосклонно воспринял идею возобновить работу предприятия, если удастся найти квалифицированных рабочих. 22 июня 1916 года она воззвала к Эллен Гледич в нейтральной Норвегии: «Я пишу вам сегодня, чтобы спросить: не хотели бы вы приехать во Францию, чтобы поработать в лаборатории на фабрике Арме де Лиля? Месье Арме был бы весьма счастлив заполучить вас и возобновить работу фабрики, и я думаю, что он предложит вам хорошие условия».
В ожидании ответа Эллен Мари сдала экзамен и получила водительские права. Ирен заработала свой «сертификат» по физике, тоже с отличием, и пошла работать медсестрой в Монтеро. В июле Мари отослала Еву в Ларкуэст с Анриеттой Перрен и ее детьми, Алин и Франсис. Ева писала ей письма. В одном ругала себя за то, что потеряла в поезде наручные часики – это огорчение заставило ее думать, что она еще недостаточно взрослая (в одиннадцать лет!), чтобы владеть дорогостоящими вещами. Но вскоре девочка позабыла об этой безделице в вихре приключений, на которые был так щедр Ларкуэст. Где еще можно посадить весельную лодку на мель, так что приходится часами ждать, пока море снова освободит ее? Или пускаться с тремя спутниками в пешую экскурсию на весь день, проходя тридцать-сорок километров и устраивая обед-пикник? Однако даже без постоянного надзора матери Ева не могла отлынивать от уроков математики и открыла для себя, что четырнадцатилетний Франсис Перрен – суровый преподаватель. «Сегодня я совершенно самостоятельно решила уравнение первой ступени, – писала она своей милой Мэ, – и без ошибок, а потом мы еще делали другие упражнения по алгебре, и он заставил меня выучить наизусть три формулы».
Эллен Гледич только-только была утверждена на недавно учрежденной должности доцента кафедры радиохимии в своем университете, когда пришло приглашение мадам Кюри. Сознавая опасности войны, не говоря уже о тревоге и ответственности за младшего из братьев, она тем не менее понимала острую нужду в специалистах и согласилась приехать. Ее путь в Париж пролегал через Северное море и Ла-Манш – два водных пространства, которому теперь угрожали немецкие подводные лодки.
Все попытки союзников вести военные действия против субмарин пока были неудачными, но Эрнест Резерфорд в Англии и Поль Ланжевен во Франции поставили себе целью разработку средств выявления этих подводных судов по звуку. Поль начал экспериментировать с акустической аппаратурой в марте 1915 года в своей лаборатории в Муниципальной школе промышленной физики и химии, где некогда учился у Пьера Кюри. Многообещающее первое испытание на Сене, проведенное в апреле 1916 года, побудило министерство военного флота перевести группу Ланжевена в Тулон, на Лазурный берег. Теперь он тестировал модель активного сонара в настоящих морских условиях, несколько осложненных необычайно холодной и дождливой погодой.
Когда Эллен в июле добралась до Парижа, она обнаружила, что отдельные части города разительно изменились в результате войны, тогда как другие остались точно такими, какими она их помнила. По большей части повседневная жизнь шла как обычно, так что обеспеченные люди могли по-прежнему ужинать в ресторанах или смотреть фильмы в кинотеатрах. Все, с кем Эллен была знакома по старой лаборатории Кюри, были так или иначе заняты работой, связанной с войной. Мэй Сибил Лесли, до начала военных действий преподававшая химию в колледже Уэльса, теперь была главным специалистом по взрывчатым веществам на государственном заводе боеприпасов неподалеку от Ливерпуля. В отделе под ее началом трудились шесть человек, но самые опасные работы она брала на себя. Эва Рамстедт, которая поддерживала с Эллен тесный контакт, ушла из Нобелевского института, чтобы преподавать радиологию в Стокгольмском университете. Две скандинавки совместно писали книгу о радиоактивности, основанную на лекциях и публикациях мадам Кюри.
На фабрике в Ножан-сюр-Марне Эллен возобновила часть процедур, с которыми сама познакомилась будучи новичком-«радиоактивистом», правда, дополнив их новой техникой безопасности, разработанной благодаря долгой практике. Воздействие радиации на кожу, как указывали они с Эвой в своем готовящемся к публикации учебнике, «существенно ослабевает, если держать препараты на некотором расстоянии от тела, и особенно если лучам приходится вначале проходить сквозь металлический экран. Поэтому, нося с собой соли радия, следует держать их в свинцовых капсулах». При работе с колбами или пробирками с солями радия в лаборатории они советовали пользоваться щипцами, а также периодически перекладывать щипцы из одной руки в другую. В целом, согласно их рекомендациям, не следовало сколько-нибудь долго держать радиоактивные вещества в одном и том же положении.
Осенью мадам Кюри выступила с открытым обращением к женщинам, призвав их записываться на новый обучающий курс в Институте радия, организованный для подготовки операторов Х-лучей, или manipulatrices radiologistes. Она полагала, что достаточно умная молодая женщина, имеющая хотя бы начальное образование, вполне способна при должной мотивации овладеть знаниями и навыками, необходимыми для проведения обследований с помощью Х-лучей, примерно за два месяца. Кандидатки должны были быть урожденными или натурализованными француженками, здоровыми, как минимум 21 года от роду. Ирен едва исполнилось девятнадцать, когда в октябре 1916 года начал обучение первый набор, но в этой программе она была преподавателем, а не учащейся. В то же время она продолжала собственное образование в Сорбонне, теперь сосредоточившись на химии.
Каждый выпуск из двадцати будущих операторов, записавшихся на эту шестинедельную программу подготовки с плотным расписанием, включавшим в себя базовые сведения об электричестве, измерении электрического тока и напряжения, электромагнитной индукции, устройстве и функционировании трубок и клапанов аппарата для испускания Х-лучей, методах обследования путем радиоскопии и радиографии. Уроки анатомии с Николь Жирар-Манжен, единственной женщиной-военврачом во французской армии, проходили в недавно созданном госпитале Эдит Кавелл.
В теории Мари готовила этих женщин к работе в качестве помощниц врачей, хотя считала, что некоторые из них вполне способны работать самостоятельно. Несомненно, война готова была предоставить им такую возможность.
Эллен Гледич, как и обещала, в течение шести месяцев осуществляла надзор за производственным процессом на фабрике «Соли радия». Возвращаясь незадолго до Рождества в Норвегию, она повторила свой путь через Ла-Манш, Англию и Северное море. Хотя эти воды по-прежнему кишели немецкими подводными лодками, Поль Ланжевен предложил новый подход к их обнаружению, основанный на пьезоэлектрическом эффекте, открытом Жаком и Пьером Кюри. Он использовал пьезоэлектрические свойства кварца для трансформации звуковых волн, генерируемых движущимися судами, в электрические колебания, которые можно было усиливать так, чтобы они были слышны в наушниках. Он также планировал применять кварц в роли передатчика, чтобы посылать сверхзвуковые волны и, как он надеялся, таким образом определять местонахождение подводного противника. В апреле 1917 года, когда Соединенные Штаты вступили в войну, Ланжевен приготовился поделиться своими соображениями с английским и американским военно-морским командованием, чтобы каждый из союзников не пытался «изобретать велосипед» самостоятельно. Первое такое межсоюзническое совещание состоялось в Париже в мае. Когда прибыл Эрнест Резерфорд, Мари провела для него экскурсию по новому Институту радия. Ее здание единственное в городе было окружено стенами, сложенными из мешков с песком, которые военные создали, чтобы уберечь «службу эманации» от разрывов падающих снарядов.
«Мадам Кюри угостила меня лабораторным чаем, – писал сэр Эрнест жене, Мэри Ньютон-Резерфорд. – Выглядит она очень бледной, изнуренной и усталой. Она чрезвычайно занята радиологической работой, как сама, так и обучая других».
Благодаря нескольким севрским знакомым мадам Кюри нашла себе новую помощницу. Хотя тридцатидвухлетняя Марта Кляйн не имела никакого предшествующего лабораторного опыта, она изучала физику у Эжени Фейтис и окончила ее класс первой ученицей. Получив в 1908 году аттестат, мадемуазель Кляйн преподавала математику в школах для девочек в нескольких крупных городах, от Сомюра и Марселя до Бордо, все это время надеясь на назначение в Париж, где могла бы завершить собственное высшее образование в Сорбонне. Стипендия помогла ей год отучиться в Кембриджском университете, но, раз попробовав на вкус углубленную учебу – а больше она себе позволить не могла, – ей пришлось вернуться во Францию, к своим учительским обязанностям в Бордо. В октябре 1916 года, когда ее подруга по Севру, Люси Бланки, стала директором лицея Расина, Марта заняла прежнюю должность Люси в Версале. Наконец-то она хотя бы физически приблизилась к университету! Летом 1917 года Марта начала работать добровольцем в Институте радия, читая лекции очередной волне радиологов-операторов.
Марта быстро стала незаменимой. Мари, которую теперь пугала одна мысль о том, что в сентябре Марта вернется в Версаль, обратилась к заместителю государственного секретаря, заведовавшему армейской санитарной службой, с просьбой официально нанять Марту в качестве инструктора по радиологии на все время войны.
Потребность в операторах росла вместе с числом радиологических аванпостов и радиологических автомобилей, курсировавших вдоль линии фронта. Мари лично снарядила восемнадцать таких машин. Армейские версии этих передвижных пунктов, к которым пристало неофициальное прозвище petites Curies («маленькие Кюри»), выросли до размеров грузовика. Они не только перевозили рентгеновское оборудование, но и функционировали как передвижные темные комнаты для проявки радиографий. Число солдат, обследованных с помощью Х-лучей, приблизилось к одному миллиону.
Первые месяцы 1918 года ознаменовались интенсивными бомбардировками Парижа, но дом и лаборатория Кюри остались невредимы. «Опасные условия жизни настолько поглощают внимание, – писала Мар Эллен Гледич в январе, – что положительно нет и минуты покоя, чтобы собраться с мыслями и подумать о друзьях». Тем не менее она согласилась на просьбу итальянского правительства приехать и оценить природные запасы радиоактивных материалов страны. И вот в середине июля она уехала на месяц в северную Италию.
Ирен провела часть июля в Лангони с семьей Жака Кюри. Одолев часть формул из учебника лорда Рэлея (Джона Уильяма Стратта, лауреата Нобелевской премии 1904 года по физике), она писала матери: «Затем я просмотрела, прибегнув к небольшой помощи Морисова экземпляра учебника Нернста, вычисление скорости диффузии ионов с обоими знаками».
Ева, дожидавшаяся матери в Ларкуэсте, была рада подслащивать свой кофе сахарином вместо сахара, обходилась без зеленых овощей и довольствовалась вареньем как единственной доступной формой фруктов в рационе. В одном из своих писем она описала конвой из 53 парусных судов, сопровождаемых торпедными катерами, направлявшийся в Англию в надежде вернуться обратно с углем.
Июль застал группу Поля Ланжевена в Тулоне, где они успешно провели демонстрации своего активного гидроакустического устройства, основанного на пьезоэлектрическом эффекте. Поль составил подробный технический отчет, который представил на следующей межсоюзнической конференции по обнаружению субмарин, проходившей в Париже в октябре 1918 года. А через несколько дней окончилась война, мгновенно сделав его изобретение неактуальным.
«Будет так приятно, – писал Мари лаборант лаборатории Кюри, Фернан Хольвек, 12 ноября, – не говорить непрестанно о субмаринах, гранатах и торпедах! Радиоактивные снаряды куда как симпатичнее».
Мари во время войны упорно продолжала работу, но, когда пушечные залпы ознаменовали подписание перемирия, она бросила все и побежала вместе с Мартой Кляйн искать французский флаг, чтобы поднять его над Институтом радия. Однако другие патриоты опередили их, расхватав в магазинах все флаги до последнего. Ничуть не растерявшись, Мари купила отрезы красной, белой и синей материи и дала поручение мадам Бардине, которая поддерживала чистоту в лаборатории, сшить несколько импровизированных знамен, которые они вывесили из широких окон.
Следующим утром Мари и Марта ехали через охваченный ликованием город в своем самом первом радиологическом автомобиле. На площади Конкорд толпы на несколько минут перегородили путь старенькому «рено». С десяток восторженных прохожих забрались на его крышу и бамперы, чтобы проехаться на них, словно на платформе для парада. Люди распевали гимны союзников. Повсюду заливались звоном церковные колокола.
Эжени Фейтис-Коттон наблюдала торжества из открытого окна своей квартиры. «Я долго стояла и слушала колокола Севра, – писала она, – чьи звуки долетали до наших лесистых холмов. И поскольку внутри меня недавно затеплилась новая крохотная жизнь, эти мирные колокола вызвали у меня глубокие эмоции».