Когда Германия в рамках сложной системы альянсов, действовавших в то время, 3 августа 1914 года объявила войну Франции, Герта Айртон пригласила Мари и ее дочерей укрыться у нее в Лондоне. Однако Мари решила остаться в Париже, полная решимости внести свой вклад в военные усилия страны. Пока она строила стратегические планы, ее дочери оставались в сравнительной безопасности на побережье. Она советовала легковозбудимой Ирен быть терпеливой, наращивать физическую силу для того, что может от нее потребоваться, и просила «занять мое место рядом с твоей младшей сестрой», Ирен не терпелось покинуть Аркуэст. Она, уже почти семнадцатилетняя, тоже хотела защищать Францию. Она скучала по матери. Она гадала, сможет ли начать обучение в Сорбонне, как они планировали. Настроение ее взлетало и падало в зависимости от новостей и слухов. Сегодня она впадала в ступор, словно застряв в дурном сне, а завтра становилась спокойной, решительной, какой и надеялась быть дальше. Утром 3 августа она поехала в Пемполь вместе с Перренами, чтобы проводить отца своих подруг Франсис и Алин на военную службу. Все семейства на железнодорожном вокзале выглядели подавленными, все прощались – возможно, в последний раз – с кем-то из любимых мужчин. Затем заиграл военный оркестр, и Ирен видела, как музыка оказывает чудесное воздействие на собравшихся. Люди поднимали головы, срывали с себя шляпы, воздевали руки. Носовые платки, которые всего мгновение назад утирали слезы, трепетали в воздухе в такт маршу, под который тронулся с места поезд.
Мобилизация опустошила лабораторию Кюри, поскольку все мужчины, не бывшие ни калеками, ни немощными, стали солдатами. Андре Дебьерн был в Нормандии, ожидая приказов, а Морис Кюри – в Венсенне. Даже бывший помощник Мари, Ян Казимеж Даныш, поспешил вернуться из варшавского Института радия, чтобы вступить во французскую пехоту. Поскольку всякое сообщение либо замедлилось, либо вовсе прекратилось, Мари не получала от родных из Польши никаких известий.
Как ей представлялось, наибольшую пользу она могла принести, ухаживая за ранеными. Впервые в истории войн стало возможно просветить раненое человеческое тело Х-лучами, чтобы определить местонахождение засевших в нем свинцовых пуль и осколков снарядов. Х-лучи, которые вошли в медицинскую диагностику почти сразу же после открытия их в 1895 году физиком Вильгельмом Рентгеном, теперь применялись в большинстве крупных больниц, а также в некоторых частных клиниках. Но для того, чтобы удовлетворить нараставший спрос, требовалось намного больше рентгеновских аппаратов – так же как и умелых профессионалов, способных ими управлять.
Мари посовещалась с Клаудиусом Рего, директором медицинской половины Института радия, и Антуаном Беклером, практиком и авторитетом в области диагностического и терапевтического применения радиации. Доктор Беклер основал первый в стране учебный курс по Х-лучам для врачей в 1897 году и до сих пор вел его по три недели каждый второй год. Так же как Мари ввела в обиход термин «радиоактивность», он изобрел слово «радиология» для описания внешнего обследования внутренних органов. Теперь, несмотря на свои шестьдесят лет, надевший форму армейского майора доктор Беклер прятал кисти рук, выдававшие результаты десятилетнего ежедневного воздействия Х-лучей, под парой серых перчаток.
Поток раненых мужчин с фронта быстро заполнил огромный военный госпиталь Val de Grâce, и теперь их везли в другие больницы, где не было новейшего рентгеновского оборудования. Мобильные рентгеновские установки, которые могли курсировать между этими госпиталями и даже по тем зонам, где были расквартированы войска, казались очевидным решением. На самом деле армия уже готовила несколько грузовиков для этой цели. Предвидя огромность этой потребности, Мари по личной инициативе приступила к приобретению и оборудованию таких автомобилей при помощи других частных лиц.
Ее первая радиологическая машина, приземистый, напоминавший коробку «рено», была даром женщин из французского отделения Красного Креста – l’Union des Femmes de France. Это транспортное средство позволяло разместить всю необходимую аппаратуру, но при этом было достаточно маленьким и юрким, чтобы проезжать даже по самым узким городским улочкам. К сожалению, Мари еще не умела водить, но собиралась научиться. А пока она могла сидеть на заднем сиденье со сложной по форме и хрупкой колбой из выдувного стекла, которая сияла Х-лучами. Ей в любом случае понадобился бы шофер, который мог разгружать, устанавливать, а затем снова загружать в машину ящики с оборудованием и, возможно, ассистировать ей, а в местах, где отсутствовало электричество, поддерживать работу двигателя как источника энергии. Собирая материалы и заново знакомясь с анатомией человека, она одновременно находила другие машины для превращения в аналогичные voitures radiologiques, «радиологические автомобили», в том числе личные лимузины маркиза де Гане и герцогини Мюрат.
К концу августа немецкие войска стояли в тридцати милях от Парижа. Пока армия защищала город, правительство переехало в Бордо, город примерно в трехстах милях к юго-западу от столицы. Опасаясь за безопасность хранилища с радием, Мари воспользовалась своими связями, чтобы обеспечить ему временное пристанище. Президент республики Раймон Пуанкаре был братом ее недавно почившего сорбонского коллеги Анри Пуанкаре. Вскоре официальный указ объявил, что «радий, находящийся в собственности мадам Кюри, профессора факультета естественных наук Парижа, является национальным активом огромной ценности» и должен содержаться в Бордо «до окончания войны».
Мари перевезла его сама. Грамм радия, стоивший на тот момент примерно миллион франков, существовал в виде различных препаратов бромидов и хлоридов, заполнявших многочисленные стеклянные трубки. Их, заключенные в свинцовую защитную оболочку, она уложила в большую спортивную сумку. Это вместилище и сам драгоценный груз, насколько она могла судить, весили примерно двадцать килограммов (около 45 фунтов). Она не брала с собой никакого другого багажа, когда вышла из лаборатории днем 3 сентября в своем черном плаще и села в поезд, предназначенный для сотрудников правительства. Из окна она видела, что дороги, близко подходившие к железнодорожным путям, забиты машинами, заполненными спасавшимися бегством парижанами. В Бордо спутник Мари, сотрудник министерства, направил ее на ночлег в частную квартиру. Утром она поместила радий в банковское хранилище, затем уехала поездом обратно в Париж. Она была в нем единственной гражданской пассажиркой. Часы пути тянулись томительно, прерываемые множеством неожиданных остановок и долгих задержек, и один из солдат поделился с ней хлебом.
Дома она нашла письмо от Ирен. Встревоженные местные жители Ларкуэста обвинили преданных семье кухарку и гувернантку, с которыми девочки разговаривали по-польски, в том, что они говорят по-немецки и сами они немки. Ирен тоже оказалась под подозрением. «Приведу тебе пару примеров: они говорят, что я немецкая шпионка. Они также говорят, что, когда я по утрам ухожу с корзинкой собирать ежевику, я на самом деле ношу еду скрывающемуся немецкому шпиону. Еще говорят, что я немец, переодетый девушкой, и т. д.». Эти слухи доходили до нее окольным путем, однако задевали за живое. Как может кто-то принимать ее за иностранку, возмущалась Ирен, «когда я до мозга костей француженка и люблю Францию больше всего на свете? Я не могу не плакать каждый раз, как думаю об этом, поэтому сейчас перестану писать, чтобы это письмо не стало нечитаемым».
«Не принимай такие вещи слишком близко к сердцу, – отвечала ей Мари 6 сентября, – но всячески постарайся прояснить ситуацию для тех, кто тебя окружает». Какая жалость, писала она, что недавние поездки уводили ее так далеко от Парижа, однако ничуть не приближали к дочерям. Она напомнила Ирен о заботливых взрослых, в том числе о местном мэре, к которому девушка могла в любую минуту обратиться за помощью. «Молюсь о нашем скорейшем воссоединении, – добавляла Мари. – Мне больно думать, что, вероятно, я не смогу обнять тебя в твой день рождения на следующей неделе. Будь уверена, что мысли мои в тот день не покинут тебя и что я полна решимости наверстать все то время, пока я с тобою разлучена… Au revoir, ma chérie, Ta mère [25]».
Когда она это писала, разразилась битва при Марне. Мари получала свежие новости о продвижении французов от друзей и родственников с линии фронта. За сентябрь в ожесточенных перестрелках, которых было около полудюжины, пала бо2льшая часть офицеров полка, в котором служил Ян Даныш. Он и его товарищи прятались в самостоятельно отрытых окопах, выстеленных ветками и утоптанной землей. «Внутрь кладем сено и спим там прямо в одежде, – писал ей Даныш 4 октября. – Каждый день улучшаем свой блиндаж, таская из ближайшей деревни все, что может пригодиться: стул, стол, матрас, одеяла, – с тем результатом, что наши окопы становятся все более и более пригодными для жизни. Ночами становится холодновато. Счастье еще, что дождей нет… Мы в сотнях метров от линий немцев, поэтому постоянно слышим стрельбу или попадаем под обстрелы. Начинаю к этому привыкать».
Однако не прошло и нескольких недель, как Мари к величайшей своей печали узнала, что Даныш убит в бою.
«Сто тридцать километров пешим ходом, – сообщал ей в середине октября Морис, ее племянник, – с мешком за плечами, в дождь и в грязь, почти без пищи, по массовым могилам Эперне, Монмирея и т. д. Это невыносимо».
Когда Мари, наконец, разрешила дочерям вернуться в квартиру на набережной Бетюн, Ирен узнала, что может посещать курсы математики в Сорбонне, а также ускоренные курсы медсестер. Занятия возобновились и в школе Евы, и девочка, когда не была занята чтением или уроками фортепиано, вязала свитеры для солдат. Вместе они отмечали военные маневры маленькими флажками на огромной настенной карте, висевшей в столовой.
1 ноября Мари вызвала Ирен и механика лаборатории Кюри, Луи Раго, чтобы они сопровождали ее во Второй армейский эвакуационный госпиталь в Крее, примерно в двадцати милях к северу от Парижа. У Раго была болезнь сердца, из-за которой он был освобожден от военной службы, но Мари знала, что он способен починить что угодно. По прибытии они на руках занесли внутрь госпиталя ящики со всем необходимым – от большой стеклянной колбы с проводами, подключавшими ее к фотографическим пластинам, и химических веществ для проявки пластин до черных штор на тот случай, если в помещении, где они будут работать, есть окно. Радиология требовала темноты. Потребовалось как минимум полчаса на подготовку, чтобы их глаза привыкли к тусклому освещению. Когда все было готово, атмосфера стала чем-то напоминать те комнаты, в которых Мари давным-давно присутствовала вместе с Пьером на спиритических сеансах. Здесь, в этой импровизированной радиологической палате, в роли медиума выступала она сама и вскоре должна была вызвать из небытия образы, ошеломлявшие скептически настроенных хирургов и медсестер, нетерпеливо ожидавших возможности прооперировать раненых.
Большинству медиков в тот или иной момент профессионального обучения приходилось видеть рентгеновские снимки, но они не получали личного опыта участия ни процессе их получения, ни в его применении. Месяцы войны приучили их вслепую искать пули и осколки, которые порой отклонялись далеко от своих входных отверстий. Такие хирургические операции могли наносить еще бо2льший ущерб, особенно если не удавалось обнаружить и извлечь инородное тело.
Если даже врачи косо смотрели на футуристические аппараты Мари, то что говорить о раненых, которых приносили на носилках! Они боялись, что им станет еще хуже. Мари приходилось уверять каждого, что рентгенография не более болезненна, чем обычная фотография. Она подкатывала стеклянную колбу на тележке, ставила ее сбоку от пациента, напротив флуоресцентного экрана, на который падали лучи после того, как проходили сквозь его грудь, или брюшную полость, или бедро – в зависимости от места конкретного ранения. Затем слышалось шипение, вспыхивала искра – и вдруг эта часть тела на экране становилась прозрачной. Среди привычного вида костей, теперь расщепленных или сломанных, резко выделялся свинцовый чужеродный нарушитель.
Мари и медсестра Ирен Кюри в передвижном рентгеновском кабинете в Хогстаде, Бельгия, 1915 г.
Доктор Клаудиус Рего – или, точнее, лейтенант-полковник Рего – взялся решать задачу реорганизации военно-медицинской службы, Service de santé, и увеличения числа радиологических кабинетов. Раненых было необходимо оперировать на месте, поскольку долгая перевозка их в госпитали позволяла развиться инфекции. Мари пыталась убедить армейское начальство, что и она в своем верном «рено» должна отправляться туда, где наносятся ранения. Но, несмотря на ее опыт и наглядно продемонстрированные способности, она часто получала отказы, продиктованные правилами, касавшимися присутствия женщин вблизи поля боя.
«День моего отъезда пока не назначен, но должен быть недалек, – писала она Полю Ланжевену 1 января 1915 года. Теперь, когда Поль воссоединился с женой Жанной, Мари переписывалась с ним открыто. – Мне пришло письмо с вестью о том, что радиологическая машина, работающая в регионе Сен-Поль, повреждена, – продолжала она. – Это означает, что теперь весь север остался без радиологической службы! Я предпринимаю необходимые шаги, чтобы ускорить свой отъезд. Я твердо решила положить все силы на служение моей приемной родине, поскольку в данный момент ничего не могу сделать для своей несчастной родной страны, искупанной в крови после более чем вековых страданий».
Даже после долгого выздоровления телесная крепость так и не вернулась к Мари в полной мере, и она по-прежнему иногда теряла целые дни из-за повторных приступов почечных болей. В дороге она обнаружила, что ее радиологический автомобиль может передвигаться со скоростью 25 миль в час. «Дорогие дети, – в спешке писала она 20 января, – мы в Амьене, где заночевали. Порвали только две шины. Всем привет. Мэ». Позднее в тот же день прислала еще записку: «Прибыли в Аббевиль. Жан Перрен со своей машиной врезался в дерево. К счастью, без особого вреда. Едем дальше в Булонь. Мэ».
Поначалу призванных в армию физиков без учета их особых знаний посылали охранять мосты и дороги в стратегических точках, но впоследствии стали переподчинять радиологической службе. Хотя Х-лучи освещали внутренний ландшафт тела, они давали лишь двухмерную картину – либо сразу на флуоресцентном экране, либо потом на проявленной фотографической пластине. Эти изображения представляли собой конические проекции, как правило, под случайными углами. Требовался наблюдатель со знанием физики и геометрии, чтобы разобраться в искажениях и вычислить точное местоположение объекта, который следовало извлечь. Кроме того, физик, привычный к обращению с лабораторными механизмами, обычно мог диагностировать и решить любые проблемы, которые возникали с источником Х-лучей или электрическим трансформатором.
Франсуа Канак, который начинал в лаборатории Кюри в 1909 году как независимый исследователь, писал Мари, что судьба свела его с Морисом и еще одним бывшим коллегой из флигеля Сорбонны: «Можете себе представить, с какой радостью я воспринял эти две встречи и таким образом воссоздал наше маленькое парижское научное царство».
Морис писал часто. «Мне хотелось бы выбраться из той деревни, где я сижу, – писал он тете в конце февраля. – Среди развалин и сам превращаешься в развалину. Эта убогая дыра разрушена настолько, что сейчас прямо через нее тянут новую ветку железной дороги, чтобы снабжать Верден. Я отдал бы свое одеяло за один час, проведенный у окна на набережной Бетюн».
Где бы ни побывала Мари – в Вердене, Реймсе, Кале, – повсюду она обращала неофитов в свою веру в рентгенологические обследования. Порой и целая операция проводилась «под лучами», давая хирургу возможность следить за движением своих щипцов, глядя на радиоскопический экран. Но чаще Мари зарисовывала изображение, возникавшее на экране, используя бумагу и химические карандаши, которые возила с собой, и этот набросок служил хирургу инструкцией. Лучшими были изображения, которые радиографы запечатлевали на фотографических пластинах, но их надо было вначале проявить – в ванночках с растворами, которые составляли неизменную часть тех самых пяти сотен фунтов переносного радиологического оборудования. Радиограф не только обеспечивал самое четкое изображение из возможных, но и навсегда запечатлевал картину изначального ранения. Благодаря изображениям, сделанным в последующие дни или недели, можно было следить за процессом выздоровления после перелома или иной травмы. Нередко, уезжая с очередного участка работы, Мари обещала вернуться и установить квази-постоянный радиологический пост. А потом нужно было еще сдержать обещание, заручившись поддержкой агентства с частным финансированием, чья деятельность заключалась в помощи солдатам-инвалидам, Patronage des blessés, или собственной армейской военно-медицинской службы.
Помимо исполнения рентгенологических обязанностей, радиологический автомобиль мадам Кюри функционировал как грузовое транспортное средство для перемещения лабораторной аппаратуры с улицы Кювье в Институт радия на улице, недавно переименованной в честь Пьера Кюри. Однажды утром в марте 1915 года, в ожидании того дня, когда в новом здании можно будет возобновить исследования, Мари побывала на цветочном рынке в поисках привлекательных кустарников и луковичных. Когда она их высаживала, началась бомбардировка Парижа. Она продолжила свое дело, несмотря на то что «пара снарядов упала в непосредственной близости».
Мадам Кюри в своем радиологическом автомобиле, 1917 г.
В апреле на пути домой после очередного радиологического выезда в Форж-лез-О водитель неудачно вильнул, и машина перевернулась, упав в кювет. Заваленная тяжелыми ящиками Мари выбралась из-под них в синяках и крови, но, по ее словам, серьезно не пострадала.
Ирен, которая часто сопровождала мать, сумела весь первый год войны не прерывать занятий в Сорбонне. Она получила свой «сертификат» с отличием по математике примерно в то же время, что и диплом медицинской сестры. Осенью она должна была начать изучать курс физики, а пока достижения в учебе позволили ей провести лето в роли постоянной помощницы радиолога.
В отличие от матери, которая просто прибавляла к своей повседневной одежде нарукавную повязку Красного Креста, Ирен носила длинное, до щиколоток, белое форменное одеяние медсестры и убирала темные волосы под косынку. Весь июль и август, пока кузен Морис жаловался на «однообразие окопов… рядов колючей проволоки, бараков, мин, снарядов, пуль», она встречала жертв военных действий в больничных палатах Франции и Бельгии. Восемнадцатилетие, наступившее 12 сентября 1915 года, застало ее в Хогстеде, в Бельгии, где она спала в одной комнате с другими медсестрами и руководила рентгенологическими исследованиями.
«Мой день рождения порадовал меня, – писала она матери на следующий день, – за исключением того, что тебя не было со мной, ma douce chérie. Первым делом я нашла фартук, в злонамеренном умыкании которого тебя винила. Затем сделала радиографию кисти руки с четырьмя осколками шрапнели, достаточно крупными, чтобы я смогла их локализовать, и сегодня их извлекут». После этого она побывала на дневном футбольном матче, вечер провела, слушая маленький концерт, «а после этого легла спать в палатке под прекрасным звездным небом».