Большинство новых учеников и исследователей присоединялись к лаборатории Кюри в начале осеннего семестра, но Ядвига Шмидт прибыла в январе 1911 года, в самый разгар возбуждения и разочарования, вызванного голосованием в Академии. Она преподавала в школе для девочек в Санкт-Петербурге, а выросла, как и сама мадам Кюри, в придававшей большое значение образованию семье на землях, некогда бывших Польшей, а ныне входивших в состав Российской империи. Ей был двадцать один год, и она могла свободно обсуждать вопросы физики на польском, русском, английском, немецком, французском и итальянском языках.

Постигая технические особенности радиоактивности, Ядвига Шмидт слышала в лаборатории тихие разговоры о великой несправедливости, допущенной Академией наук в отношении мадам. Некоторые сотрудники предсказывали, что «патронесса» будет принята со следующей попытки. Но элитное звание академика было пожизненным, поэтому вакансии открывались лишь изредка. Никто не мог предположить, когда представится следующая возможность и воспользуется ли этой возможностью мадам Кюри. Пока же она похоронила случившееся под массой других забот, например создания стандарта радия и строительства нового Института радия под двойной эгидой Сорбонны и Пастеровского института.

Мари мечтала о загородной лаборатории, где можно было бы во время перерывов выходить на свежий воздух. Поскольку избранное для нового института место на Рю-де-Нуррис оказалось в городской черте, она начала высаживать там розовые кусты и липы – еще до того, как были заложены первые камни фундамента. В следующие два-три года, рассудила она, саженцы и плетистые розы будут расти вместе с коричневыми зданиями из кирпича и камня и ко времени официального открытия станут радовать глаз тенью и цветами. Как только здания начали обретать форму, Мари стала регулярно посещать стройку и встречаться с архитектором, Анри-Полем Нено. Каждое решение, касавшееся Павильона Кюри, от большого размера помещений до высоты окон и лифта, который она считала решительно необходимым, принималось с ее ведома и одобрения.

Поскольку вынужденная разлука с Полем Ланжевеном продолжалась, она общалась с ним посредством переписки. В пасхальные каникулы их письма друг к другу, хранившиеся в ящике стола в квартире на улице Банкье, были украдены. Вскоре после этой кражи зять мадам Ланжевен сообщил мадам Кюри, что компрометирующие ее письма ныне находятся у него и вскоре получат скандальную огласку.

Но проходил день за днем, дни складывались в недели, а угроза разоблачения так и не была приведена в действие. Мари наслаждалась этой передышкой в середине мая, когда в Париж приехала ее подруга Герта Айртон, чтобы выступить во Французском физическом обществе. Ее лекция о формировании песчаных волн на морском дне включала наглядные демонстрации с помощью огромных светящихся аквариумов с водой, каждый галлон которой ради этого события пришлось поднимать в амфитеатр на четвертом этаже. Миссис Айртон делала вращение вихрей видимым, вбрасывая в сосуды перец, порошок бронзы или капли краски. На выходных Алиса Шаванн устроила в честь Герты и Мари праздничный завтрак, а затем Герта отправилась вместе с Мари к ней домой, чтобы повидать Ирен и Еву.

Музыкальный талант Евы продолжал оставаться источником гордости для ее матери. В июне Мари устроила шестилетней младшей дочери прослушивание в присутствии Игнация Яна Падеревского, прославленного пианиста и композитора. «Падеревский считает, что у нее выдающиеся способности, – радовалась Мари в своем дневнике, цитируя слова музыканта по-польски. – Я это подозревала. Хотя я ничего не понимаю в музыке, у меня было сильное ощущение, что она играет не так, как все».

Нашлись у Мари похвалы и для ее лабораторных «дочерей», особенно для Эллен Гледич, которая продолжала анализировать образцы руд, стремясь определить соотношение радия и урана. К сожалению, Сибил Лесли еще не опубликовала ни одной работы по торию, и это означало, что ее финансовая поддержка из Англии – стипендия в честь выставки 1851 года – летом закончится, а не будет продлена на третий год пребывания во Франции.

«Думаю, моя работа придет в должную для публикации форму, когда я уеду отсюда, – писала Сибил своему наставнику Артуру Смизелсу. – Она очень страдает из-за слишком большого количества радиоактивности. Кажется, в настоящее время целый ряд людей применяет эманацию радия, а мой электроскоп прискорбно чувствителен к влиянию любого, кто приходит сюда из salle active, так что половину времени я либо стараюсь не пускать опасных людей внутрь, либо занимаюсь проветриванием помещения. Раньше больше внимания уделялось предотвращению расползания активности по всей лаборатории, но теперь, когда закладывается фундамент для нового Института радиоактивности мадам Кюри, все меры предосторожности, похоже, забыты».

Вопреки своим опасениям Сибил сумела за пару недель уточнить атомный вес эманации тория. Она добилась успеха, следуя тем же процедурам и пользуясь тем же аппаратом, что и Андре Дебьерн, когда определял атомный вес эманации актиния. Она представила свои результаты Академии наук в конце июля через химика Поля Вийяра, доброго друга лаборатории Кюри, знаменитого своим открытием третьего типа радиоактивного излучения – гамма-лучей. Опубликовав одну статью в Comptes rendus, Сибил отправила в Le Radium другую, о твердых продуктах распада тория. В свете этих достижений комитет по распределению стипендий согласился поддерживать ее исследования еще год, который она договорилась провести на родине, в Манчестере, под руководством Эрнеста Резерфорда.

Мари ненадолго уехала из Франции в июле, чтобы сотрудничать с голландским физиком Хейке Камерлингом-Оннесом в его криогенной лаборатории в Лейдене. Только там она смогла расширить испытания присущих радию свойств при крайне низких температурах – около абсолютного нуля. По возвращении из Нидерландов она узнала, что последнее звено, скреплявшее брак Ланжевена, разорвано: безобразная ссора побудила Поля покинуть дом вместе с сыновьями, Жаном и Андре. Проконсультировавшись с адвокатом, он на месяц увез мальчиков в Лондон, а в это время мадам Ланжевен подала на него в суд за то, что он ее бросил.

Перспектива неприглядного публичного судебного процесса омрачила остаток лета, в том числе и давно запланированное воссоединение Мари с родными в зеленом горном уголке подле санатория Длуских. Она отослала дочерей с их гувернанткой на восток вскоре после того, как окончились школьные занятия, обещая позже приехать и провести с ними собственный, намного более короткий отпуск. А тем временем практически дневала и ночевала в лаборатории, работая по вечерам и воскресеньям, чтобы закончить подготовку стандарта радия.

«Мы едим мороженое дважды в неделю, – сообщала Ирен из Закопане. – Когда приедешь, надеюсь, ты будешь сдерживать тетю Хелену, которая пытается заставить меня есть, есть, есть, потому что я столько есть не могу!»

Ева тоже писала матери: «Милая Мэ! Каждый день утром и вечером я делаю гимнастику после того, как позанимаюсь музыкой, а потом чтением и письмом. У меня здесь нет друзей моего возраста, но я собираюсь их завести и очень хотела бы знать, когда ты приедешь». В ожидании «милой Мэ» сестры впервые ездили верхом и собирали дикорастущие ягоды, совсем как их мать в собственном детстве. Когда, наконец, приехала долгожданная Мэ, она стала водить их в походы с палатками и на экскурсии по горам. А когда настало время возвращаться домой, они взяли с собой кузину Ганну, которой тогда было четырнадцать лет, чтобы она весь следующий год жила с ними и училась в парижской школе.

Осенью 1911 года Эллен Гледич вернулась в Париж, чтобы начать пятый год работы в лаборатории Кюри. Недавно она получила звание научного сотрудника университета в своем родном учебном заведении в Норвегии. Новое положение повлекло за собой преподавательские обязанности, но Эллен освободили от них на текущий учебный год, чтобы она смогла завершить курс обучения в Сорбонне под руководством мадам Кюри и стать лиценциатом. Вера в Эллен, которую неизменно демонстрировала мадам, подкрепляла верность Эллен исследованиям. Теперь она, уже тридцатилетняя, не могла представить, как будет делить свое время между любимой работой и мужчиной, каким бы он ни был. Когда с ней заводили разговоры о браке, она просто отвечала: «Химия для меня – все».

Привычная и знакомая лаборатория стала выглядеть как-то иначе без ее подруг и соседок по пансиону. Эва Рамстедт вернулась в Стокгольм, Ядвига Шмидт – в Санкт-Петербург, а Сибил Лесли – в Англию. Но Эллен нашла утешение в еще одном новом лице: двадцатидвухлетняя Ирен Гетц только что завершила свои химические исследования в Будапештском университете, блестяще защитив диссертацию о количественных измерениях эманации радия. И теперь Эллен делилась с ней наработанным опытом и одновременно училась у нее.

* * *

В конце октября Мари впервые за многие месяцы вновь увиделась с Полем. Они встретились в Брюсселе – не ради тайного свидания, а как два видных ученых, приглашенных участвовать в частной дискуссии о последних достижениях физики, которую организовал успешный предприниматель и химик Эрнест Сольвей. В отличие от международного конгресса предыдущего года Совет Сольвея в 1911 году собрал всех 24 участников дискуссии за одним конференц-столом в отеле «Метрополь». Мари и Поль были окружены друзьями и соотечественниками, Жаном Перреном и Анри Пуанкаре. Еще на совете присутствовали Эрнест Резерфорд и Джеймс Дин из Англии, а также с десяток других столь же уважаемых исследователей, включая тридцатидвухлетнего Альберта Эйнштейна, преподавателя теоретической физики в Праге. Как обычно, Мари оказалась единственной женщиной среди присутствующих.

Первый Совет Сольвея, Брюссель, 1911 г.: мадам Кюри совещается за столом с Анри Пуанкаре; Жан Перрен стоит прямо за ее спиной, справа от него – Джеймс Дин, а слева – Хейке Камерлинг-Оннес, Альберт Эйнштейн и Поль Ланжевен. Основатель Совета, Эрнест Сольвей, сидит третьим справа, слева от него – председатель Хендрик Лоренц. Макс Планк стоит вторым слева.

Физическая наука, точь-в-точь как брак Ланжевена, переживала кризис. Ее основы потрясло целое десятилетие открытий, начавшихся с Х-лучей и радиоактивности, которые до сих пор еще не удалось понять до конца. Мало того, Макс Планк из Берлина, который теперь сидел за столом напротив Мари, утверждал, что энергия не течет непрерывным потоком, как ученые долгое время полагали, но разделена на отдельные «пакеты», которые они с Эйнштейном назвали «квантами». Этот новый взгляд на энергию оставался пока крайне спорным, по каковой причине и стоял во главе повестки дня Совета Сольвея. Эта неделя обещала напряженные дискуссии, ведущим которых был Хендрик Антон Лоренц, профессор Лейденского университета, чьи исследования природы и поведения света завоевали ему Нобелевскую премию 1902 года по физике.

Лоренц, который в свои пятьдесят восемь лет был старейшиной группы, имел заслуженную репутацию неотразимого искусного дипломата. «Судя по тому, как обстоят дела», признал он в самом начале встречи, у физиков «в настоящее время есть ощущение, что мы зашли в тупик. Прежние теории показывают себя все менее и менее способными осветить мрачные тени, которые, кажется, нас окружают».

В этой тьме, говорил Лоренц, «красивая гипотеза», впервые предложенная Планком, а впоследствии поддержанная Эйнштейном, «явилась как драгоценный луч света», дабы явить «совершенно неожиданные горизонты». Даже те, кто смотрел на идею кванта с «определенной мерой недоверия» – и Лоренц причислял себя к ним – «должны, тем не менее, признать ее важность и потенциал».

Интеллектуальная конференция в Брюсселе завершилась 3 ноября. Четвертого числа в парижской ежедневной газете le Journal вышла обличительная статья под заголовком «История любви: мадам Кюри и профессор Ланжевен». Другие газеты ухватились за свежую сплетню и приукрасили ее. Когда передовица le Petit Journal протрубила: «Роман в лаборатории: любовная интрижка мадам Кюри и мсье Ланжевена», возмущенный Жак Кюри бросился на защиту Мари. «От имени семейства Кюри, – писал он в письме к издателю, – считаю своим долгом сказать, что моя невестка всегда была настолько же идеальна и замечательна в своей частной жизни, насколько достойна она с научной и общей точки зрения». Она дарила своему мужу только счастье – «невозможно было вообразить две более идеально сочетающиеся натуры» – равно как и доктору Кюри, который провел последние годы жизни в ее доме. Сам Жак ощущал глубокую привязанность к ней как к своей настоящей сестре. «Я полагаю, что могу сказать, что мы с нею имеем полную уверенность друг в друге, исходящую из глубины наших душ, и ничто в будущем не разлучит нас».

Мари только-только успела отбиться от самого непристойного из пасквилей прессы – и добиться письменных извинений от состряпавшего его репортера, – когда 7 ноября, в свой сорок четвертый день рождения, получила известие о том, что ей будет присуждена вторая Нобелевская премия, на сей раз по химии, за открытие радия и полония, определение атомного веса радия и его очистку до металлического состояния.

Так, лавируя по дороге между скандалом и почестями, она написала личное письмо Сванте Аррениусу, лауреату по химии 1903 года, который теперь занимал решающее положение в Нобелевском комитете. Мари благодарила его за великую честь, однако выразила опасения, что циркулирующие вокруг нее слухи могут омрачить торжественность декабрьской церемонии, и она желает узнать его мнение насчет того, следует ли ей присутствовать или лучше не приезжать. Аррениус заверил ее, что никто в Стокгольме не верит в эту ложь, раздутую французской прессой. И призвал ее, не откладывая, заняться планированием поездки.

Пока их письма путешествовали в Швецию и обратно, пачка других писем, украденная из квартиры на улице Банкье, наконец, была напечатана в еженедельной l’Oeuvre. 23 ноября, в день публикации, разгневанная толпа собралась вокруг дома Мари в Со, понося «иностранку», «похитительницу мужей». На выручку к ней поспешил Андре Дебьерн. Он переправил Мари и детей в безопасное место – в парижскую квартиру их друзей, Эмиля и Маргариты Борелей.

Поль Ланжевен чувствовал себя обязанным вызвать на дуэль редактора l’Oeuvre, Гюстава Тери. Статейка Тери ославила Поля, обозвав его «хамом и негодяем» – такие оскорбления требовали определенной реакции от джентльмена «прекрасной эпохи». Поль попросил быть его секундантом математика Поля Пенлеве, потом пошел и купил пистолет. Ланжевен и Тери встретились на поле чести в Венсенском лесу в 11 утра 26 ноября, но никто из них ни разу не выстрелил. Как впоследствии пояснил на страницах l’Oeuvre Тери, «совесть не позволила мне лишить французскую науку таких драгоценных мозгов».

Опубликованная переписка и дуэль, вокруг которой было поднято столько шума, заставили Сванте Аррениуса пересмотреть вопрос приезда мадам Кюри в Стокгольм. «Все мои коллеги говорят мне, что вам предпочтительнее не приезжать сюда 10 декабря, – писал он ей 1 декабря, – и поэтому я молю вас остаться во Франции».

«Действия, которые вы советуете, – отвечала на это Мари, – показались бы серьезной ошибкой с моей стороны. На самом деле премия была присуждена за открытие радия и полония. Полагаю, что нет никакой связи между моей научной работой и фактами частной жизни». Она не понимала, почему на принятие ею этого высшего знака признания ее исследований «должны влиять клевета и наветы, касающиеся моей частной жизни». Она считала, что многие люди разделяют ее взгляд на ситуацию, и была «весьма опечалена» тем, что сам Аррениус с ним не согласен.

Решительный тон ее письма маскировал тот факт, что она была измучена этой непрекращающейся драмой, а также неким заболеванием почек неясного происхождения. Как и в предыдущий раз, когда Мари присудили часть премии по физике в 1903 году, ее самочувствие препятствовало дальним поездкам, но она не собиралась отступать. В Стокгольм ее сопровождали и Броня, и Ирен. Хотя ей предстояло получить уже вторую Нобелевскую премию, она впервые распробовала вкус официальных нобелевских празднеств. Она присутствовала на официальной церемонии в Королевской академии музыки в простом платье, которое выделялось на фоне моря смокингов и белых галстуков, поклонилась, когда король Густав вручил ей в кожаных футлярах медаль из 18-каратного золота и диплом. На банкете, который последовал за церемонией в Зеркальном зале «Гранд-отеля», она пила шампанское, ужинала лобстером с маринованными зимними овощами и пюре из иерусалимских артишоков, цесаркой с белыми грибами и брусникой, отварным жемчужным луком с корнем петрушки и соусом велуте, завершив трапезу муссом из мандарина и белого шоколада на торте с корицей с малиновым вареньем и свежей малиной. И это в декабре!

– Радиоактивность – очень молодая наука, – напомнила она королю и другим пирующим в своей краткой банкетной речи. – Это дитя, рождению которого я была свидетельницей и которое я изо всех своих сил помогала растить. Малютка выросла и превратилась в красавицу.

В своей Нобелевской лекции, прочитанной на следующий день в Нобелевском институте, она не могла не вспоминать Пьера и их общие годы в сарае-лаборатории. Так же, как всегда делал Пьер, она назвала других ученых, которые внесли важнейший вклад в исследования радиоактивности: Анри Беккереля, Эрнеста Резерфорда, Фредерика Содди, Уильяма Рэмзи, Андре Дебьерна. Особенно она отметила Резерфорда за создание «станового хребта новой науки в форме очень точной теории [т. е. трансмутации и паттерна радиоактивного распада], чудесным образом вписавшейся в изучение этих феноменов». Она также прояснила свою роль в событиях вокруг радия: «История открытия и выделения этого вещества обеспечила доказательство моей гипотезы, которая утверждает, что радиоактивность – это атомное свойство материи, и может обеспечить метод для поиска новых элементов». Она с гордостью описала каждый шаг, который привел к тому, чтобы надежно закрепить за радием место в периодической таблице Менделеева.

К сожалению, признала Мари, несмотря на все усилия, приложенные за эти годы, достичь того же результата для полония не удалось. Она относила эту трудность на счет исчезающе малого содержания полония в смоляной обманке. Радий был достаточно редким элементом, но полоний встречался еще реже – примерно в пять тысяч раз.

Редкость элемента жестко ограничивает исследователя радиоактивности, указала мадам Кюри. Большинство лабораторий, вовлеченных в эту работу, имеют в своем распоряжении всего миллиграмм радия, самое большее – грамм, и это количество оценивается в 400 000 франков (примерно вдвое больше денежной части ее Нобелевской премии). «И все же у нас есть методы измерения настолько совершенные и настолько чувствительные, что мы можем очень точно узнавать малые количества радия, которые используем… в пределах одного процента одной тысячной миллиграмма». Иными словами, «у нас здесь совершенно отдельный род химии… который мы вполне можем называть химией невесомого».