Скрытность, как оказалось, не гарантировала сохранения тайны. Жанна Ланжевен стала подозревать мужа и искать доказательств его неверности. Перехватив одно из его писем к Мари ближе к концу августа 1910 года, она устроила ему скандал за предательство. Затем подкараулила Мари на улице, угрожала ей расправой и потребовала, чтобы она уехала из страны.
Слишком расстроенная, чтобы возвращаться в Со после этой неприятной встречи, Мари побежала к своим друзьям Анриетте и Жану Перренам, жившим на бульваре Келлермана. Перрены, которые часто собирались с супругами Ланжевенами и Кюри по воскресеньям, согласились сыграть роль доверенных посредников, чтобы восстановить мир и избежать скандала.
Мари отступилась от своей любви. Ей было очевидно, что неудачный брак Поля ставит под угрозу его научный гений, в то время как она ценила его и надеялась поддерживать – после того как он порвет с женой и будет строить новую жизнь с ней. Пока же она будет помогать ему найти силы, нужные слова и конкретные действия, которые он должен предпринять, чтобы избавить себя от обузы.
Хотя любовники поклялись перестать видеться наедине, избежать контактов на людях едва ли было возможно, учитывая их профессиональные связи. В середине сентября Поль и Мари вместе с Жаном Перреном, Андре Дебьерном и четырьмя молодыми исследователями из лаборатории Кюри поехали в Брюссель на второй Международный конгресс по радиологии и электричеству. Первый такой конгресс проходил в 1905 году в Льеже. Тот факт, что второй, гораздо более представительный, форум состоялся в 1910 году, был свидетельством быстрого развития этой сферы и ее влияния на прогресс науки. Здесь Мари лицом к лицу встретилась с поклонниками и соперниками совсем иного толка. Важное научное событие привлекло пятьсот физиков, химиков и врачей из всех частей света. В число этих видных научных мужей входили все «радиоактивисты», от Эрнеста Резерфорда и Бертрама Болтвуда до Стефана Мейера из нового венского Института радия, который должен был открыться всего через пару недель.
В первый день конгресса организаторы попросили мадам Кюри рассказать о ее недавних успехах в выделении чистого металлического радия. Дискомфорт, который она всегда испытывала, когда приходилось выходить на сцену, приглушил общий тон ее выступления, но она тем не менее впечатлила аудиторию констатацией простых фактов этой задачи и связанных с ней рисков. В неумелых руках, дала она понять своим слушателям, драгоценное вещество может быть потеряно.
Позже в тот же день Мари встретилась с другими девятью ведущими исследователями радиоактивности, чтобы составить план создания международного стандарта радия. Чрезвычайно нужный эталон должен был стать основой качественных и количественных измерений этого выдающегося радиоэлемента для любых целей – исследований, торговли или лечения болезней. В настоящее время у каждой лаборатории были только ее собственные стандарты, и эта ситуация мешала осмысленному обмену данными. Резерфорд, который озаботился тестированием внутренних стандартов нескольких учреждений, обнаружил различия между ними, которые не могли не тревожить. Времена требовали создания единственного образца чистой соли радия, запечатанного в подходящий контейнер, который служил бы мерилом для всех сравнений – так же как международный эталон метра, хранившийся в Бюро мер и весов в Париже, служил для подтверждения всех мер длины.
Мари подхватила простуду. Она мучилась от ощущения боли и тяжести в голове, но при этом категорически настаивала на том, что честь создания международного стандарта радия и сопряженная с этой задачей ответственность по праву должны принадлежать ей. Остальные согласились или промолчали. По ее оценкам, у нее должен был уйти год на то, чтобы собрать и очистить необходимое количество хлорида радия, и это предприятие подразумевало значительные затраты. Резерфорд, как председатель избранного комитета, заверил Мари, что она получит компенсацию расходов от профессиональных сообществ и правительств стран, которые были наиболее заинтересованы в их молодой науке.
Поль Ланжевен
Возникли споры по поводу идеальной массы стандартного образца. Мари предложила двадцать миллиграммов – количество, которое показалось некоторым членам группы избыточным. Она твердо стояла на своем: не меньше, чем двадцать миллиграммов, учитывая трудность взвешивания малых количеств солей радия с необходимой точностью. И в этом случае она тоже добилась общего согласия. Третьим решением комитет постановил определить новую единицу измерения радиоактивности и назвать ее «кюри» в честь Пьера.
Мари стояла на возвышении во время последнего общего заседания в четверг, когда решение, касавшееся стандарта радия, было оглашено на французском, немецком и английском языках. Вечером она присутствовала на банкете, организованном для участников конгресса в здании ратуши, Hôtel de Ville, за которым последовало представление в национальном оперном театре, «Ла Монне», где она сидела рядом с Резерфордом. В антракте он обратил внимание на то, насколько нездоровый у Мари вид, и решительно заявил, что сопроводит ее в отель, где она сможет отдохнуть. «Мне кажется, она перетруждается, – позднее писал он Болтвуду в неофициальном письме, – и часть медицинского братства считает, что нервы ее в очень плохом состоянии».
Утром в пятницу Мари отбыла на поезде в Париж, а затем в Бретань. Ирен и Ева вместе с ее сестрой Хеленой и племянницей Ханной ждали ее на скалистых берегах Ларкуэста. Последние дни лета были еще достаточно теплыми для купаний, а вечера проходили в приятной компании взрослых и детей в арендованном коттедже, который семейство Мари делило с Перренами.
Она несколько раз писала Полю на квартиру на улице Банкье. «Было бы так хорошо обрести свободу, чтобы видеться друг с другом столько, сколько позволяют наши разнообразные занятия, работать, гулять или путешествовать вместе, когда позволят условия. Между нами существует очень глубокое сродство, которому для развития нужна лишь благоприятная жизненная ситуация».
После того как каникулы закончились и оба семейства вернулись в Париж, все старания утихомирить мадам Ланжевен пошли прахом. Жан Перрен был вынужден сообщить своему другу Полю: «Ваша жена недавно угрожала убийством столь серьезно, что убедила нас в своей способности осуществить его». Они с Анриеттой готовы принимать Поля в своем доме в любое время, писал он в письме, но Жанна сама сделала себя изгоем своими «непрестанными угрозами убийства». Эти вспышки пугали и тревожили Перренов до такой степени, что «было бы смешно продолжать говорить о какой-либо дружбе».
Мари старалась продолжать работу, насколько это было возможно в столь напряженной атмосфере, не зная, что предпримет Жанна или решит Поль. Хотя в прошлом ее заслуги часто принижали, считая всего лишь помощницей покойного мужа, теперь она занимала более прочное положение благодаря собственным достоинствам. Вскоре должно было начаться строительство французского Института радия на выбранном земельном участке между улицами Ульм и Сен-Жак в пятом аррондисмане. Число сотрудников лаборатории Кюри выросло до двадцати двух – теперь их было примерно вдвое больше, чем в 1906 году, когда она стала ее директором.
Среди вновь прибывших выделялась Эва Рамстедт из Стокгольма. В свои тридцать один год она была старше прочих новичков и имела докторскую степень от университета Упсалы. Ее отец был членом шведского кабинета министров, в том числе некоторое время был премьер-министром во время распада унии Швеции с Норвегией. Однако семейные политические взгляды Эвы Рамстедт не помешали ей сразу же подружиться с другой скандинавкой – Эллен Гледич. А через Эллен она сдружилась и с Сибил Лесли. Их бывшая коллега Люси Бланки обменяла свой опыт работы в лаборатории Кюри на повышение в Женском колледже Сен-Жермен-ан-Ле, где вела преподавательскую деятельность. А Гарриет Брукс, ныне Питчер, 19 октября 1910 года родила дочь, Барбару-Энн.
Той осенью Мари внесла последние правки в рукопись своей книги, Traité de Radioactivité, и ее опубликовало в двух томах издательство Gauthier-Villars, специализировавшееся на научной литературе. Она не только определила себя на обложке как «мадам Пьер Кюри», а не «Мари Склодовская-Кюри», но и разместила на фронтисписе фотографию Пьера, а не свою собственную. Это была та же фотография, которую она выбрала для фронтисписа полного собрания его работ, Oeuvres de Pierre Curie. Мари хорошо помнила тот день за считанные недели до его гибели, когда был сделан этот снимок. Студийный фотограф запечатлел Пьера, когда он смотрел прямо в камеру, подперев рукой подбородок, с мягким, задумчивым выражением лица – портрет истинного мечтателя.
Воспоминания Мари о Пьере, ее приверженность его образу мышления по-прежнему руководили многими ее поступками. В ноябре, например, когда Национальный Орден Почетного легиона предложил ей крест кавалера, она отказалась от этого знака отличия из уважения к мужу. Она прекрасно помнила отвращение Пьера к «украшениям» – и то, как он отказался от лавров этой почетной награды, прося заменить ее новой лабораторией. Пьер постоянно был у нее на устах и в мыслях. Она не могла принять награду, которую отверг он.
Едва она успела отказаться от ордена Почетного легиона, как ей предложили представить свою кандидатуру на выборы в Академию наук. Смерть академика Дезире Жерне создала вакансию в отделении физики, и коллеги мадам Кюри призывали ее вступить в состязание. Членство в Академии было честью в национальном масштабе – не пустым титулом, а вожделенной позицией, дававшей определенную власть. В качестве члена Академии она получила бы возможность представлять результаты работы ее лаборатории перед коллегами-учеными на еженедельных заседаниях и влиять на распределение важных грантов и премиальных денег. Эти привилегии в свое время убедили Пьера присоединиться к Академии в 1905 году. По этой причине членство Мари, если бы оно состоялось, не стало бы попранием его памяти или жертвоприношением их общих принципов. Самым большим препятствием, как всегда, оставался ее пол. Принятие женщины в избранное и сплошь мужское общество Академии попрало бы традицию, насчитывавшую больше двух веков.
Математик Гастон Дарбу, постоянный секретарь Академии, поддержал кандидатуру мадам Кюри в пространном письме к редактору Le Temps, опубликованном 31 декабря 1910 года. Мадам Кюри не только принимала участие в трудах своего покойного мужа, говорилось в письме, и возглавляет их лабораторию с момента его прискорбной кончины, но и является первой женщиной, достигшей статуса профессора Сорбонны, и первой женщиной, допущенной во Французское физическое общество. Под ее руководством лаборатория Кюри расширилась и пришла к процветанию. Более того, недавно она опубликовала книгу и была избрана для решения задачи создания международного стандарта радия. «Если бы кто-то сомневался в долгосрочных перспективах столь хорошо начавшейся работы, – утверждал Дарбу, – было бы достаточно взглянуть на то, что происходит за границей. В Англии, Америке, Германии, Австрии и т. д. строятся институты для продолжения исследований, начатых супругами Кюри». «Щедрые проявления почтения» к мадам Кюри уже обеспечили ей статус почетного или иностранного члена в научных обществах Стокгольма, Лондона, Санкт-Петербурга, Праги, Болоньи, Кракова, Филадельфии и других крупных городов, а также премии и докторские ученые степени от десятка иностранных университетов. «Хотя наша страна часто опережает другие государства, на сей раз пример нам подают иностранцы».
По словам Дарбу, во время недавней поездки в Рим он лично был свидетелем тому, как археолога Эрсилию Лователли официально приняли в Линкейскую академию – итальянский эквивалент французской Академии наук. Берлинская Академия наук также признала женщину, Элизу Вендель, ученым, равным ее членам-мужчинам. «Настала пора», делал он вывод, и Франции последовать их примеру.
Через считанные дни вопрос о женщине-кандидате стал темой дебатов на пленарном заседании пяти ученых академий, составлявших Институт Франции. Там были представлены Французская академия, хранительница и защитница французского языка, а также академии естественных наук, надписей и изящной словесности, искусств, моральных и политических наук. Противоречивость обсуждаемой темы удвоила число участников заседания по сравнению с обычными подобными встречами. Около 150 мужчин, одетых в зеленые парчовые церемониальные одеяния, собрались во дворце Мазарини 4 января 1911 года. Они проголосовали 85 голосами против 60 против возможности избирать женщин, ссылаясь на «священную традицию». Тем не менее, поскольку Институт никогда раньше не посягал на автономию никакой из составлявших его академий, Академия наук сочла себя вправе проигнорировать результат голосования по «женщине-кандидату». Таким образом имя Мари появилось во главе списка, опубликованного 17 января и состоявшего из семи кандидатов, претендовавших на место в отделении физики.
Основное соперничество за членство в Академии шло между нею и Эдуаром Бранли, изобретателем и профессором Парижского католического института. Достижения Бранли на самом деле не шли ни в какое сравнение с ее собственными, хотя, естественно, его сторонники думали иначе. Они расхваливали его вклад в создание беспроводного телеграфа, полностью забыв о более широко известном изобретателе этой технологии, Гильельмо Маркони из Италии. Бранли, родившийся в Амьене, был коренным французом, в то время как Мари Склодовская-Кюри, которая уже почти двадцать лет жила в Париже, все равно оставалась иностранкой, говорившей с акцентом. Бранли уже дважды участвовал в кампаниях за избрание в члены Академии. Его немалый возраст – шестьдесят шесть лет – намекал, что эта возможность может оказаться для него последней, и в глазах сочувствующих это давало ему еще одно преимущество перед мадам Кюри, которой было всего-то сорок три.
Первая попытка войти в ряды академиков в 1902 году оказалась для Пьера неудачной. Он, человек серьезный и прямой по натуре, презирал пустые светские визиты, а они были необходимы, чтобы заручиться голосами, и их ожидали от кандидата старшие члены Академии. Каждый раз, подходя к порогу кого-то из них, Пьер в глубине души надеялся не застать хозяина дома, чтобы можно было просто оставить визитную карточку как свидетельство попытки. Во время его второй кампании, в 1905 году, казалось, что Академия горит бо2льшим желанием залучить его к себе, чем он – принять предложение. К тому времени Пьер уже был лауреатом Нобелевской премии и имел сторонников, готовых оказать ему нужную поддержку, но, даже несмотря на это, обычай требовал от него светских визитов.
Все считали подобные собеседования обязательным условием для избрания в Академию, но для мадам Кюри встречи один на один с мужчинами в их частных квартирах были нарушением приличий. Она все же провела ряд таких визитов сама, а ее верный сторонник Гастон Дарбу нанес еще несколько от ее имени.
Хотя публичное письмо Дарбу выражало надежду мадам Кюри на то, что ее кандидатура избежит комментариев в прессе, все вышло совсем наоборот. Она стала громоотводом для общественного мнения, расколовшегося по этому вопросу на два лагеря. Для феминисток мадам Кюри была живым доказательством того, что у гения пола нет. Традиционалисты же считали ее то самонадеянной, то опасной, а то и «неженственной». Ее имя вызвало пронзительные вопли протеста у общественных групп, весьма далеких от науки, в том числе религиозных организаций и социальных движений, погрязших в политических интригах. Печально известное дело Дрейфуса середины 1890-х годов, в ходе которого еврей-офицер французской армии был обвинен в шпионаже и дважды несправедливо осужден за предательство, прежде чем его оправдали, до сих пор разделяло крайние фракции французского общества на сторонников и противников Дрейфуса, что побудило газету l’Action française, представлявшую правое крыло, окрестить мадам Кюри «вторым Альфредом Дрейфусом».
В понедельник 23 января, день выборов, почти все шестьдесят шесть членов Академии наук явились в штаб-квартиру Института. Сторонник мадам Кюри Шарль Бушар приехал из самых Канн, чтобы проголосовать за нее. У ворот он обнаружил усиленный кордон охраны, сдерживавший толпу зевак. Поначалу в здание впускали лишь членов Академии. Чуть позже двери открылись и для не-членов, но доступ был предоставлен только мужчинам. Недопуск женщин стал первым признаком того, что «священная традиция» не поколеблется и в этот день.
Первый пункт повестки дня включал обычной еженедельный отчет о научной работе, который заполнил время до четырех часов дня – времени, назначенного для голосования. Затем каждый член Академии тайно проголосовал за своего кандидата, и охрана собрала бумажные листки в большие урны. Пока президент Академии Арман Готье зачитывал вслух имена, секретари вели подсчет голосов, а все остальные считали в уме каждый для себя. Двадцать восемь голосов было подано за мадам Кюри, двадцать девять – за Бранли и лишь один – за третьего кандидата. Повторное голосование разрядило витавшее в воздухе напряжение. На этот раз тридцать голосов – явное большинство – было подано за Бранли. Поскольку Бранли присутствовал на заседании, войдя в зал вместе с толпой, президент Готье пригласил его выйти вперед и занять место среди избранного общества, которое отныне считало его одним из них.
Эта новость быстро долетела до лаборатории Кюри. Эллен, Эва и Сибил, которые в то утро заранее купили цветы, чтобы вручить их мадам в момент победы, поручили механику лаборатории, Луи Раго, забрать букет из потайного места под столом с прецизионными весами и потихоньку избавиться от него. Узнав о своем поражении, Мари ни разу, насколько могли припомнить ее знакомые, не прокомментировала его ни публично, ни в частных беседах.