Теперь у Мари были слуги для помощи по дому – польская гувернантка для девочек и домработница, которая готовила еду для семьи, – но за больным свекром она ухаживала сама. «Год 1909 – год болезни дедушки», – писала она в дневнике, признавая этот простой факт во всей его тяжкой простоте. Летом и в начале осени она проводила с ним все свободное время, «слушая его воспоминания о минувших годах». Близость к свекру и забота о нем, возможно, в какой-то небольшой мере компенсировали Мари боль от дистанции, отделявшей ее от собственного отца в его последние дни.
В лаборатории она доводила до ума очередное небольшое расширение рабочего пространства, чтобы вместить нескольких вновь прибывающих исследователей. Дополнительное помещение во флигеле Сорбонны теперь было полностью перестроено в соответствии с ее конкретными уточнениями. Лишь табличка на двери выдавала его недавнее прошлое в качестве хранилища Collections Botaniques – ботанической коллекции. Новый химик из Англии, двадцатидвухлетняя Мэй Сибил Лесли, заметила несоответствие вывески и содержания и упомянула о нем в своем первом письме домой.
Сибил – она предпочитала называться вторым именем – никогда еще не уезжала так далеко от дома. Она, родившаяся и выросшая в йоркширской деревне Вудлсфорд, стала первой местной девушкой из семьи рабочего класса, которая завоевала университетскую стипендию. Это нежданное богатство привело ее в Лидс, расположенный в шести милях от дома, где она получила диплом первого класса по химии, окончив университет в 1908 году. Затем она окончила магистратуру и получила «стипендию в честь выставки 1851 года», присуждаемую только самым выдающимся молодым ученым и инженерам. И вдруг оказалось, что она вольна ехать куда угодно. У нее не было никакого опыта в работе с радиоактивностью, но честное рекомендательное письмо от Артура Смизелса, главы химического факультета в Лидском университете, проложило девушке путь в избранное ею место назначения – лабораторию Кюри.
Сибил Лесли обустроилась в Париже, сняв жилье по указанному мадам Кюри адресу, потом первые пару недель осваивалась с незнакомой аппаратурой лаборатории – в том числе с пьезоэлектрическими кварцевыми весами – под руководством Андре Дебьерна.
«Месье Дебьерн, первооткрыватель актиния, – писала Сибил профессору Смизелсу, – занимает должность Chef du Laboratoire[19] и берет на себя бо2льшую часть времени занятий с учениками. Он француз самого очаровательного типа, мягкий, добрый и обходительный, обладающий огромным запасом терпения, которое ему, безусловно, необходимо, ибо при любых трудностях здесь дается один совет: „Спросите месье Дебьерна“». В доказательство терпеливости этого человека Сибил отмечала, что «он слушает очень внимательно, пока я корежу его родной язык и путаюсь в лингвистических узлах».
Незадолго до ее приезда Дебьерн и Кюри приобрели еще несколько тонн переработанной урановой руды, теперь претерпевавшей процесс сепарации на фабрике «Соли радия». Они надеялись отделить достаточно полония для надежной визуализации спектра этого элемента.
«Кроме меня здесь только две женщины, – продолжала в письме Сибил, – норвежка м-ль Гледич и француженка м-ль Бланки. Француженку я вижу очень мало, поскольку она проводит здесь не все свое время, зато с м-ль Гледич вижусь часто, поскольку она живет в том же пансионе, что и я. Она чрезвычайно добра ко мне и не дает проникнуться чувством одиночества».
Завершив период адаптации, Сибил приступила к работе, получив образец минерала торита, первичного источника тория, и просьбу разобраться, какие еще радиоэлементы он может содержать. Расположившись у одного из новеньких, покрытых белым кафелем лабораторных столов в недавно оборудованной комнате, она взялась за необходимый химический анализ и проводила его с умением и ловкостью, которую подарил ей прежний опыт. Но нынешняя задача требовала от нее проверять каждый продукт разложения этого сложного минерала на радиоактивность. Совершенно новые вещества, которые можно было выявить только электрометром, могли проявить себя на любой стадии ее манипуляций. Возможно, как-то себя покажут «мать» или «дочери» тория.
По вечерам Сибил возвращалась в свой пансион на улице Бертолле по улицам, освещенным знаменитыми парижскими фонарями. Хотя электрическое освещение распространилось по всему городу, старые газовые фонари все еще ярко сияли, их свет усиливало присутствие тория в калильных сетках. Этот редкий металл нашел себе применение в усилении газового освещения за десятилетия до того, как мадам Кюри открыла его радиоактивность.
«Мадам Кюри проводит значительное количество времени за работой в лаборатории», – отмечала Сибил, особенно в Salle à Chimie – «химической комнате» – во дворе, в стороне от основного здания. «Похоже, она не так уж часто общается с учениками, но принимает их с большой добротой, когда они к ней обращаются. Она совсем не говорит по-английски и, кажется, не понимает английской речи, если не считать немногих научных терминов. Говорит она очень быстро и по делу, и по манере очень тихая, но никоим образом не вялая. Лицо ее говорит о большом уме, а выражение его, как правило, довольно усталое и печальное, но улыбка у нее совершенно очаровательная и временами совершенно ее преображает».
Естественно, Сибил записалась на курс лекций о радиоактивности, который вела Мадам. К концу ноября 1909 года, после нескольких недель обучения, она по-прежнему находила эти лекции «довольно трудными для понимания». Первые две или три, по ее словам, привлекли множество любопытствующих, жаждавших поглядеть на знаменитую женщину-профессора. После этого посещаемость существенно упала. «Нарастающая трудность лекций, – объясняла Сибил, – в силу вводимых математических формул и большой скорости, с которой мадам Кюри читает, постепенно прореживает аудиторию, и теперь к ней ходят по большей части только энтузиасты, действительно интересующиеся этой темой».
Мэй Сибил Лесли
В декабре Мари передвинула кровать дедушки – из пестрой тесноты его комнаты, где полки гнулись под весом сувениров, медицинских трактатов и романов Виктора Гюго, – в гостиную. Себе она поставила раскладушку в столовой, чтобы наверняка слышать его, если он позовет ее среди ночи.
В эти же темные времена перед ней впервые забрезжила надежда на новую большую лабораторию. Чиновники Сорбонны заключили договор с медиками из Пастеровского института, планируя создание центра для всеобъемлющих исследований радиоактивности. Половина этого центра должна была исследовать способы медицинского применения радия, а другая половина отводилась под физику и химию радиоэлементов. Мари предстояло возглавить эту вторую часть нового предприятия, которое должно было занимать собственное отдельное здание в несколько этажей и впоследствии стало известно под названием Павильона Кюри.
Поражения кожи, о которых ранее сообщали супруги Кюри и Беккерель, привлекли интерес медицинского сообщества, и этот интерес рос вместе со славой радия. В 1904 году Антуан Беклер, один из первых врачей, предугадавших полезность радия в медицине как разрушителя раковых новообразований, привез двух страдавших таким заболеванием женщин в лабораторию Кюри и стал лечить возвратный рак груди прямым воздействием этого элемента. К 1909 году радиационную терапию, также называемую «кюритерапией», проводили в больнице с помощью маленьких стеклянных ампул с эманацией радия, которые размещали на поверхности кожи. В случае глубоко расположенных внутренних опухолей крохотные трубочки или иглы с радиоактивным газом можно было имплантировать хирургическим путем.
Период полураспада радия, теперь ставший важнейшим ограничением его применения в медицине, равно как и его фундаментальным параметром в физике, неоднократно замерялся. Пьер определил время, требуемое для того, чтобы любое произвольное количество этого материала уменьшилось вполовину, как 3,99 суток. Эрнест Резерфорд впоследствии уменьшил эту цифру до 3,71 суток, а разные исследователи в Америке и Европе зафиксировали промежуточные значения – 3,88, 3,86 и 3,75. Мари учитывала все факторы, которые могли сдвигать результаты в ту и другую сторону, – например, объем газа, который изучал каждый из исследователей, тип прибора, использовавшегося для измерения радиоактивности, температуру и влажность окружающего воздуха и т. д. Найдя изъяны в нескольких методах, она решительно переопределила скорость полураспада, или «полужизни», эманации как 3,86 суток [20].
Далее, в начале 1910 года, она взялась за задачу выделения радия в его чистом металлическом состоянии, которое никогда не видели ни в природе, ни в какой-либо лаборатории. Как будет выглядеть этот элемент, насильно избавленный от своей спутницы, хлороводородной или бромоводородной кислоты, обнаженный и одинокий, точно развоплощенная душа?
За год до гибели Пьера Мари сопровождала его на ряд спиритических сеансов, где призывали мертвых, чтобы те поговорили с живыми или иным образом явили себя. Такие сеансы в то время были очень популярны, а Пьер всегда был готов изучать любые новые феномены, даже если это транс спиритуалистов. Когда супруги вместе с другими участниками сеанса сидели в полумраке вокруг левитирующего стола, над головами у них парили туманные привидения. Мари видела их собственными глазами, но при этом понимала, как легко может обманываться человеческое зрение.
Процесс, который они с Дебьерном адаптировали для выделения радия из его хлорида, таил в себе риск не только неудачи, но и потери драгоценного материала. Они начали со щепотки соли – дециграмма хлорида радия – который растворили с целью разделить ее составляющие путем электролиза: погрузили в раствор два металлических электрода, один из ртути, другой из сплава платины с иридием, и оба подсоединили к батарее. Ток, двигавшийся между электродами, побуждал ионы радия собираться на ртутном электроде и соединяться с ртутью.
Затем они запечатали ртутно-радиевую амальгаму в железной капсуле, которую очень медленно нагрели, чтобы отогнать ртуть. При 700 градусах, опасаясь, что может испариться сам радий, они остановили процедуру.
Поймав, наконец, свою добычу, они увидели беспримесный металлический радий, сиявший яркой белизной. Он так плотно прилип к железной капсуле, что им пришлось отделять его зубилом. Крошка вещества, случайно упавшая на лист бумаги, тут же прожгла его, оставив дыру с черными краями. Подвергнувшись воздействию воздуха, яркий радий быстро потемнел, соединяясь с азотом. Он бурно реагировал с водой, формируя оксид и черноватый осадок. При оценке на радиоактивность он вел себя так же, как всегда вел себя радий, испуская альфа-частицы и эманацию радия, со скоростью такой же привычной и узнаваемой, как сердцебиение.
Всегда практичная Мари и не подумала сохранить чистый радий в этом странном состоянии, поскольку каждая его крупинка была нужна для других целей. Единорога вместо лошади не запряжешь. И они с Дебьерном принялись вновь превращать свой с трудом доставшийся образец в крохотный столбик соли.
Дожди, типичные для холодной парижской зимы, в конце января 1910 года вызвали наводнение, Сена вышла из берегов и затопила около четырнадцати тысяч зданий в разных районах города. Главные городские магистрали превратились в речные притоки. Железнодорожные пути на вокзале Орсе оказались под метровым слоем воды. Ко всему привычные парижане поначалу выходили из положения, передвигаясь по затопленным улицам на лодках или сколачивая на скорую руку высокие деревянные тротуары. Однако через несколько недель, видя, что положение и не думает меняться, горожане стали массово эвакуироваться.
До пансиона, где жили Эллен Гледич и Сибил Лесли, вода не добралась, но во флигеле Сорбонны она отрезала лабораторию Кюри от отопления и электричества. Сибил описала эту сцену в письме Смизелсу: всего пара помещений могла освещаться газовыми горелками, а по остальным, не освещенным местам приходилось перемещаться «со свечою в руке». Из-за пронизывающего холода было невозможно работать сколько-нибудь продолжительное время, а электроскопы стали бесполезны из-за влажности. По ее шутливому выражению, ее электроскоп превратился в «настоящий гигрометр»[21].
Дом Кюри в Со располагался далеко от зоны затопления. Доктор Эжен Кюри упокоился с миром 25 февраля. Когда семья собралась на местном кладбище, Мари настояла, чтобы могильщики вначале подняли гроб Пьера, прежде чем хоронить дедушку. Она хотела, чтобы любимый патриарх семьи был похоронен рядом со своей женой, и одновременно желала оставить место рядом с Пьером для себя.
Ирен, которая в силу возраста не видела похорон отца, надломилась под тяжестью двойной утраты. «Она сильно потрясена, – писала Мари в дневнике. – Ее печаль глубока… Она страдает и взрослеет». Взросление Ирен ускоряли и однокурсники в коллеже, который она теперь посещала в Париже. Развитые интеллектуальные способности двенадцатилетней девочки побудили преподавателей включить ее в класс, где учащиеся были намного старше нее. Пятилетнюю Еву записали в начальную школу, при этом она продолжала получать индивидуальные уроки от матери по утрам, сразу по пробуждении, и заниматься музыкой.
В марте, когда наводнение пошло на убыль и вода в реке спа2ла, Сибил Лесли, по ее собственному признанию, была ошеломлена, видя, как быстро Париж умеет оправляться от невзгод и «вновь расцветать улыбками». С приходом света и тепла и аппаратура перестала страдать от влажности, и она продолжила делить и разлагать свои пятьдесят граммов торита, пока не наткнулась на пару весьма любопытных активных следов. Но их, к сожалению, было слишком мало для идентификации. Ей ничего не оставалось, кроме как начать все заново, на этот раз с гораздо бо2льшим количеством материала. «После того как поработаешь с граммами в мензурках и выпарительных тарелочках, – отмечала она, – довольно трудно приспособиться к килограммам в огромных банках и керамических мисках».
Несмотря на эти трудности, Сибил сохраняла уверенность в своих силах и сосредоточенность на экспериментах. В ее письмах к Смизелсу не было и тени тех комплексов или сомнений в себе, которые часто выражала Гарриет Брукс, когда писала Резерфорду. За три года, минувшие после ее ухода из лаборатории Кюри, Гарриет убедила себя, что женщины вообще плохо приспособлены к научным исследованиям. Она озвучила это убеждение на заседании Общества выпускниц Макгилла в апреле 1910 года, когда его исполнительный комитет пригласил миссис Фрэнк Питчер выступить с рассказом о ее опыте работы под руководством мадам Кюри.
«Вероятно, чувство деликатности побудило комитет попросить меня этим вечером сосредоточить внимание лишь на мадам Кюри, чтобы я не была вынуждена разоблачать ничтожность вклада женщин в физическую науку». Гарриет не сетовала на отсутствие возможностей для женщин, объясняя малое число женщин-ученых определенными недостатками собственного пола. «Сочетание способностей мыслить математическими формулами и умело манипулировать сложными инструментами физической лаборатории – сочетание, необходимое для достижения видного места в физике, – явно редко встречается у женщин», – говорила она. Похоже, Гарриет позабыла, что некогда сама прекрасно воплощала эти способности. Теперь же она усердно старалась убедить таких же бывших выпускниц, что даже очень крупный мужчина с гораздо большей вероятностью, чем средняя женщина, овладеет тонкими и сложными операциями, необходимыми в лабораторной науке. «Нередко приходится видеть мужчину с руками вдвое больше, чем твои собственные, вся внешность которого говорит об опасности для хрупкой мебели, – это был явный намек на Резерфорда, – который управляется с кварцевыми волокнами, такими тонкими, что увидеть их можно только на фоне черной ткани, с такой же непринужденностью, с какой мы распутывали бы моток шерсти».
Даже одаренные «ловкостью рук» женщины, по мнению Гарриет, все равно будут оставаться равнодушны к физическим наукам в силу «отсутствия у них человеческого интереса». Тем не менее, признала она, наука о радиоактивности свидетельствует о поразительных достижениях, в которых «мадам Кюри сыграла важную и незабываемую роль». Далее она описала такие научные загадки, как определение атомного веса, теорию трансформации радиоактивных веществ, различия между альфа- и бета-радиацией и выделение тепла радием.
«Естественно, трудно отделить работу мадам Кюри от трудов ее мужа в те годы, когда они работали вместе, но у меня всегда складывалось впечатление, что она была главной в планировании, а он – умелым экспериментатором, – заключала Гарриет, словно доказывая свою точку зрения. – После смерти Пьера Кюри его вдова была назначена его преемницей в Сорбонне – это честь для женщины, совершенно беспрецедентная для этого старинного университета. Обязанности, налагаемые этой должностью, расширение вверенной ее попечению исследовательской лаборатории и, несомненно, потеря опытного и умелого сотрудника в известной мере уменьшили результативность ее работы в последние несколько лет».
На самом же деле Мари вполне оправилась от «периода затишья», наступившего после смерти Пьера. Вновь активно занявшись исследованиями в 1910 году, она параллельно готовила к публикации свой учебник по радиоактивности, договаривалась о поступлении еще четырех исследователей в свою лабораторию и играла центральную роль в планировании нового Institut du Radium – Института радия. Друзья отмечали, что она и внешне помолодела. Однажды вечером Мари ошеломила их, придя на званый вечер в белом платье вместо своего обычного траура.
Мари переживала возрождение способности к романтическим чувствам, которые, как она была уверена, умерли вместе с Пьером. Их объектом стал Поль Ланжевен, который взял в привычку поверять подруге и соратнице подробности своей несчастливой супружеской жизни. Мари и Поль с давних пор были друзьями и коллегами по Севру, но теперь, слушая его сетования, она проникалась сочувствием к нему, и это невольно пробудило в ней желание. Казалось, воспоминания о Пьере и более счастливых временах связывали их еще теснее, несмотря на то что между ними стояла жена Поля.
В середине июля, после того как Ирен и Ева уехали на каникулы на море в Бретань со своей тетей Хеленой, Мари навестила Поля в его двухкомнатной квартире, которую он снимал на улице дю Банкье. Там, стараясь соблюдать строжайшую секретность, они стали тайными любовниками.
«Мой милый Поль, – писала она ему позже тем летом с побережья, – весь вчерашний вечер и ночь я думала о тебе, о тех часах, которые мы провели вместе и о которых я храню сладкие воспоминания. Я как наяву вижу твои добрые и нежные глаза, твою очаровательную улыбку и думаю лишь о том моменте, когда вновь смогу ощутить всю сладость твоего присутствия».