Эллен Гледич родилась в Мандале, маленьком городке на южной оконечности Норвегии, в деревянном доме неподалеку от берега Северного моря, и выросла в Тромсе, островной деревне в тысяче миль к северу, где ее отец служил директором местной школы второй ступени. Несмотря на детство, проведенное в идиллической глуши, она с радостью возвращалась в живую и кипучую энергию Парижа, большого города, привольно раскинувшегося по обоим берегам Сены. Она жила в пансионе на улице Бертолле, одной из многих парижских улиц, названных в честь ученых, примерно равноудаленной от лаборатории Кюри и Сорбонны. Бережливая и в силу своего воспитания, и по необходимости, она покрывала свои бытовые расходы за счет нескольких завоеванных стипендий, в том числе стипендии вдовствующей королевы Жозефины, составлявшей четыреста норвежских крон. А поскольку фармацевтическая подготовка Эллен делала ее подходящей кандидатурой для проведения процедур фракционной кристаллизации, важнейших для лаборатории, мадам Кюри не брала с нее обычную арендную плату, которую вносили другие ученики и независимые исследователи.
Вернувшись к работе в Париже осенью 1908 года, Эллен уже не была единственной женщиной в лаборатории Кюри в возрасте «от двадцати до тридцати». Люси Бланки, одна из первых учениц мадам в Высшей нормальной школе в Севре, присоединилась к остальным в качестве независимого исследователя. Работавшая теперь преподавателем физики в женской педагогической академии в Версале, мадемуазель Бланки ощущала потребность в дополнительном узконаправленном лабораторном опыте того рода, который могла обеспечить мадам Кюри. Вернувшись к исследованиям в свободное время, как надеялась Люси, она сможет восстановить свои экспериментальные навыки, улучшить собственный педагогический метод и придать живости своему учебнику для продвинутых классов физики, который в то время заново редактировала. Как и Эллен Гледич, Люси Бланки получала удовольствие, переводя научную теорию и терминологию на язык, который мог понять даже начинающий учащийся.
«Физика составляет один из разделов изучения природных явлений, – писала Люси во вступлении к своему учебному пособию, – то есть всего того, что происходит вокруг нас. Падение камня, зеркало, отражающее наши лица, закипающая вода – все это примеры привычных вещей, которые мы должны изучать. Но изучение физики не только объясняет обычные события в нашем повседневном бытии; оно поведет нас в новый мир, совершенно неведомый непосвященному». Она сама, как живое доказательство этого обещания, оказалась на улице Кювье, где сравнивала альфа-эмиссию полония с альфа-эмиссией радия С и актиния В. Хотя все альфа-частицы считались одинаковыми, они выделялись из разных веществ с разной скоростью и проходили разные расстояния, таким образом в разной степени ионизируя окружающий воздух.
Эллен, чьей первой задачей в области радиоактивности было повторение работы, проведенной в лаборатории сэра Уильяма Рэмзи в Лондоне, теперь перенесла внимание на исследования радия и урана, проведенные американским радиохимиком Бертрамом Болтвудом из Йельского университета. Она на практике познавала, по ее собственному выражению, как «проблема возникает в одной лаборатории, ее берется решать другая и, возможно, она находит решение в третьей». Этот общий процесс, одновременно и кооперативный, и состязательный, символизировал для нее «соперничество, с которым связан прогресс науки».
В науке о радиоактивности редкость радиоэлементов дополнительно усиливала чувство соперничества, заставляя коллег завидовать мадам Кюри. Другие исследователи жаждали бы иметь доступ к ее «материнской жиле» радия. Болтвуд, например, в одном из писем к Эрнесту Резерфорду от 1904 года описывал слухи о «безумных научных оргиях» в лаборатории Кюри с участием совершенно непристойных количеств бромида радия. В 1908 году Болтвуд с завистью поглядывал на запасы радия в Австрии, от которых у него «текли слюнки», поскольку ему самому приходилось довольствоваться «незначительно малыми количествами» и даже «гомеопатическими дозами».
Сырые урановые руды, которые Болтвуд искал для определения соотношения радия и урана, было так же трудно найти. Как он указывал в American Journal of Science, «урановые минералы крайне редки», настолько, что «добыть подходящие образцы разных родов и разновидностей либо крайне трудно, либо вообще невозможно».
Первое определение глобального соотношения радия к урану Болтвуд проводил на основе анализа всего восьми взятых взаймы образцов руд. Семь из этих образцов были из Соединенных Штатов – Колорадо, Коннектикута и Северной Каролины, а восьмой из Саксонии. Его анализ показал, что все они содержат примерно одинаковые крохотные пропорции радия к урану. Воодушевленный, он повторил попытку с дюжиной дополнительных образцов, в том числе из Норвегии и Бразилии, и соотношение по-прежнему осталось неизменным. В сотрудничестве с Резерфордом Болтвуд рассчитал глобальное соотношение радия и урана как 0,00000034. Это чрезвычайно малое число обладало огромным весом, поскольку предоставляло доказательство семейных отношений между этими элементами. Не важно, порождал ли один другой напрямую или между ними вклинивалось еще одно поколение, – они все равно были родичами.
Чтобы подтвердить или опровергнуть выводы Болтвуда, Эллен Гледич повторила и его допущения, и процедуры, которым он следовал. Она согласилась, что содержание радия в руде лучше всего оценивать, измельчив часть руды в порошок и растворив его в кислоте, а затем собрать и измерить газообразную эманацию, которую он испускал. Поскольку эманация радия была известна как его «дочь», ее можно было использовать как мерило содержания радия. Однако часть эманации терялась в процессе сбора, и Эллен считала, что Болтвуд вполне мог переоценить или, наоборот, недооценить эти количества. Еще она выразила сомнения в том, что он выделил достаточно времени и предпринял все необходимые шаги, чтобы гарантировать идеальное извлечение эманации.
Благодаря давним связям между лабораторией Кюри и фабрикой «Соли радия» у Эллен был доступ к ассортименту руд из дальних месторождений, исследованных старателями для Эмиля Арме де Лиля. Она выбрала три типа руды, с которых начала свою серию анализов: отенит из Франции, торианит с Цейлона и смоляную обманку из Санкт-Йоахимстальской шахты в Богемии – первоначального источника полония и радия для четы Кюри.
Мадам Кюри питала ко всем аспектам исследований полония и радия и личный, и научный интерес. Она участвовала в двух отдельных исследованиях – одно проводилось для определения спектра полония, другое касалось периода полураспада эманации радия, – когда до нее дошли слухи о новом «институте радия», который собрались строить в Вене. Ее мечта о большой лаборатории мгновенно трансформировалась в сравнимое по масштабам исследовательское учреждение. Такого рода учреждению самое место в Париже – городе, где радий был открыт и получил свое имя, где были описаны его характеристики и определен атомный вес. Ее воображаемый «институт Кюри», разумеется, был бы по-прежнему аффилирован с Сорбонной и, вероятно, получил бы поддержку со стороны правительства Франции. Под эгидой такой организации она могла бы реализовать все свои амбиции – как ради самой себя, так и в память о Пьере. Отбросив бо2льшую часть сомнений в себе, которые донимали ее, когда она впервые заняла место Пьера, теперь Мари чувствовала, что лучше всех прочих годится для того, чтобы занять пост директора подобного учреждения.
Однако в то же время принадлежность к «слабому» полу угрожала ее дальнейшему продвижению. Учитывая тогдашнее восприятие роли женщины в обществе, люди часто были готовы видеть в Мари всего лишь жену Пьера – старательную помощницу, которая не совершила никаких независимых открытий ни до, ни после его смерти. Имелись и определенные доказательства в поддержку этого ошибочного взгляда. Например, в июне 1903 года, когда супруги посетили Лондон, в Королевском институте читал лекции один Пьер. Более того, Мари, как и всем женщинам вообще, было воспрещено выступать в этом учреждении. И поэтому, хотя Пьер, как всегда, подчеркивал конкретный вклад Мари в их совместный труд, сам факт его выступления естественно трансформировался в понимание, что всю работу делает он один. Несколько месяцев спустя Пьер непреднамеренно усилил это впечатление, когда вернулся в Лондон один, чтобы принять медаль Дэви, присужденную супругам Кюри Королевским обществом. Его появление без супруги как бы подразумевало, что эта медаль – только его заслуга, тогда как в действительности Мари осталась дома, потому что была больна гриппом и еще не оправилась от выкидыша. Даже награждение четы Кюри Нобелевской премией в конце того же года, привлекшее всемирное внимание к Мари как к женщине-ученому, не смогло избавить ее от ложного образа подчиненной Пьера, его помощницы.
Прибыв тогда в Англию на мероприятие в Королевском институте, Мари и Пьер познакомились с Гертой и Уильямом Айртонами – еще одной супружеской четой из двух физиков. Как Герта объясняла в многочисленных интервью, они с мужем намеренно выбрали разные области исследований, чтобы Герту не считали всего лишь прислужницей мужа. Отчасти благодаря этому разделению сфер труда в 1899 году Герта стала первой женщиной, принятой в члены британского Института инженеров-электриков, профессионального братства, объединявшего более 3 300 мужчин, а в 1906 году – первой женщиной, которую Королевское общество наградило золотой медалью Хьюза за оригинальные исследования электрических дуг и паттернов движения тока.
В марте 1909 года, когда британская пресса повторяла привычную присказку о том, что львиная доля славы Кюри была заслугой одного Пьера, недавно овдовевшая Герта поспешила публично выступить в защиту Мари. «Ошибки, как известно, вообще весьма трудно истребимы, – писала она в письме к редактору Westminster Gazette, – но у ошибки, которая приписывает мужчине то, что на самом деле было работой женщины, жизней больше, чем у кошки». Два дня спустя эта газета признала свою оплошность, поблагодарив миссис Айртон и назвав мадам Кюри истинной первооткрывательницей радия, но напечатала опровержение в середине колонки малосущественных новостей, набранных мелким шрифтом.
Внутри лаборатории Кюри авторитет Мари оставался в основном – хотя не полностью – неоспоримым. По ее оценке, только один постоянный сотрудник, Жак Данн, преследовал собственные цели, не совпадавшие с ее интересами. Данн начал свою научную карьеру как ученик Пьера, поднялся в промышленной школе до должности лаборанта, а потом вместе с супругами Кюри перебрался на улицу Кювье. Он также служил редактором журнала Le Radium с момента его основания в 1904 году. Номинально остававшийся полноправным ассистентом мадам, он выполнял различные коммерческие заказы Эмиля Арме де Лиля и недавно основал для себя отдельную лабораторию радиоактивности. До сих пор Мари в силу их долгого знакомства смотрела сквозь пальцы на его постоянные отлучки. Она даже сделала Данну одолжение, взяв его младшего брата Гастона в лабораторию как независимого исследователя, обучая его своим методам и даря ценный опыт в обращении с радиоэлементами. Но ни ее терпимость, ни великодушие не напоминали Жаку о его долге. Вместо того чтобы уволить его, она попросила администрацию университета обеспечить ей дополнительного лаборанта.
Факультет естественных наук отказал мадам Кюри в этой просьбе на том основании, что Жак Данн уже исполняет эти обязанности. «Поразмыслив о вашем теперешнем положении, – была вынуждена она сказать ему 18 июня 1909 года, – а также о потребностях лаборатории, я считаю, что вы больше не способны оказывать мне те услуги, которые я полагаю незаменимыми, и прошу вас немедленно уйти с поста лаборанта».
Данн согласился без возражений. Его официальный уход из лаборатории Кюри дал ему свободу и стимул расширить собственную лабораторию. Мари была довольна вдвойне. Отставка Данна развязала ей руки для того, чтобы нанять нового человека для исполнения требуемых обязанностей. Более того, она признавала существующую потребность в более широком спектре «радиоактивистов», чтобы удовлетворять спрос сферы исследований, промышленности и особенно медицины. Она рассчитывала, что отныне ее контакты с Данном будут к общему удовольствию ограничиваться обсуждениями статей для публикации в Le Radium.
В последний год множество таких статей стало результатом деятельности лаборатории Кюри. Они описывали конструкцию нового измерительного инструмента, созданного Шарлем Латте, последние открытия Белы Силарда, касавшиеся радио-свинца, и продолжающуюся работу Андре Дебьерна с эманацией радия, равно как и исследования Уильяма Дуэйна, Луи Фришауэра, Мирослава Кернбаума и Леона (Льва) Коловрата, а также отчеты о продвижении исследований Эллен Гледич и Люси Бланки.
Подвергая первоначальные образцы руды анализу со сложным протоколом, Эллен поняла, что запланированное исследование примерно двух дюжин минеральных руд, если вести его с ее обычной тщательностью, займет не месяцы, а годы. Пока же она надеялась опубликовать свои предварительные открытия, касавшиеся первых трех типов руды.
Мадам Кюри могла практически гарантировать публикацию в Le Radium своим помощникам и знакомым, учитывая ее постоянный вклад в его содержание и положение в издательском совете. Однако в Comptes rendus, выпускаемый Академией наук, у нее такого доступа не было. Никто из лаборатории Кюри, за исключением Пьера, не получил статуса академика и поэтому не имел права присутствовать на еженедельных собраниях Академии или подавать туда заметки, касавшиеся результатов исследований.
Один из первых горячих сторонников Мари, вместе с ней завоевавший Нобелевскую премию, Анри Беккерель умер предыдущим летом, поэтому она снова обратилась к Габриэлю Липпману, своему первому защитнику в Сорбонне. Как и прежде, Липпман сделал ей одолжение, представив отчеты ее лаборатории членам Академии. В эти дни он пользовался еще бо2льшим почетом среди своих коллег как новый нобелевский лауреат по физике, номинированный за разработанный им процесс цветной фотографии. Нобелевская премия 1908 года по химии была присуждена Эрнесту Резерфорду в знак признания его достижений в области радиоактивного преобразования элементов. Как профессор физики, Резерфорд с юмором относился к собственной внезапной «трансформации из физика в химика» по воле Нобелевского комитета.
Публикация исследования Люси Бланки в Comptes rendus и Le Radium совпала по времени с выходом в свет второй редакции ее пособия по физике, Traité de Physique. Как она объясняла в предисловии, этот учебник охватывал весь учебный план, одобренный для третьего курса изучения физики, и предлагал новый дополнительный материал в помощь будущим учителям, собирающимся сдавать экзамен на ученую степень. В этой категории, по ее словам, было уже достаточно молодых женщин, чтобы такое включение было обоснованным. Еще она позволила себе использовать крупный шрифт для выделения разделов, которые считала наиболее важными – или, в некоторых случаях, наиболее значимыми для нее. Самые сложные понятия она выделила мелким шрифтом, тем самым давая новичкам понять, что они могут пока пропустить эти фрагменты. Авторское примечание на обложке определяло мадемуазель Л. Бланки как выпускницу Севрской академии, обладательницу продвинутого сертификата на преподавание естественных наук и профессора Collège de jeunes filles de Saint-Germain-en-Laye[17].
Преподавательская деятельность мадам Кюри в маленькой кооперативной школе подошла к концу в июне 1909 года. Ирен, которая была главной причиной существования этой школы с 1907 года, предстояло заняться более серьезной подготовкой к университету. Несколько других подростков из ее группы тоже переросли этот уровень образования, а Ева, которой еще не было пяти, была для него слишком мала, поэтому Мари распустила школу. Она записала одиннадцатилетнюю Ирен в Collège Sévigné, частную школу для девушек, которая была наиболее созвучна ее личным воззрениям на образование, давая учащимся много свободного времени и физических нагрузок.
Еве требовалось образование совершенно иного рода. Она не отличалась научной пытливостью, свойственной сестре, зато демонстрировала врожденные музыкальные способности. В три года она уже подходила к роялю и подбирала песню Au clair de la lune[18]. К четырем могла сыграть или спеть любую услышанную мелодию и знала наизусть около тридцати популярных песен. Мадам Шаванн, которая преподавала в кооперативной школе английский, немецкий и географию, теперь приезжала к Кюри домой, чтобы давать Еве уроки вокала. Мари считала младшую дочь вундеркиндом.
«Как очень многие дети, – размышляла впоследствии взрослая Ева в биографии своей матери, – мы, несомненно, были эгоистами и обращали мало внимания на оттенки чувств. Тем не менее мы замечали обаяние, сдержанную нежность и скрытое благородство той, кого мы, начиная с первых строчек наших писем к ней, забрызганных кляксами, всех наших маленьких глупых писем, хранившихся у Мари до самой ее смерти в пачке, перевязанной кондитерскими ленточками, называли “дорогой Мэ”, “милой”, “дорогой и милой” или чаще всего “милой Мэ”».
Сестра Мари Хелена, теперь ставшая директором школы в Варшаве и женой фотографа Станисласа Салая, приехала в Париж в июле 1909 года с одиннадцатилетней дочерью Ханной. Они забрали Ирен и Еву и поехали в Сен-Пале-сюр-Мер, что неподалеку от Руайана на юго-западном побережье. «Один день Ганя ведет нас на прогулку, куда пожелает, а на следующий день моя очередь говорить, куда мы пойдем, – писала Ирен домой «милой Мэ». На третий день, отчитывалась она, право выбора маршрута для прогулки принадлежало мадемуазель Ядвиге, польской гувернантке, а уж потом, на четвертый, тетушке Хелене: «Таким манером каждая из нас раз в четыре дня делает по-своему».
Письма Мари старшей дочери часто содержали математические задачи, продолжая таким образом учительско-ученическую сторону их материнско-дочерних отношений. Ирен ответила на одну из этих задач признанием: «Я немножко забыла, что надо делать с получением производной из радикала и тех двух чисел, на которые она делится. Ты бы послала мне правила нахождения производных и примеры». В письмах с побережья она также просила свою «милую Мэ» присылать ей отчеты о том, как поживают ее домашние мышки, Филу2 и Тигре2тт, и некоторые любимые деревья в саду.
Мари навещала дочерей на побережье тем летом совсем недолго. Обязанности, связанные с лабораторией, занимали все ее время, а тут еще и свекор слег с воспалением легких. Она с любовью ухаживала за ним, но он был врачом по профессии, и это делало его трудным пациентом. Ирен, которая была для старика светом в окошке с самого дня ее рождения, нервничала и страшилась потерять деда так же, как потеряла отца.
«Какие цветы посажены на могиле Пэ? – спрашивала она ближе к концу очередного письма из Сен-Пале-сюр-Мер. – И какие из них нынче цветут?»