В эту осень у нас в доме появилась новая жиличка, очень шустрая девушка. Утром вбежала в ворота, едва не столкнувшись с Иваном Ивановичем, и затараторила:

– Вы тут живёте? Хозяин, значит. Я – Катя Камышина, сестра Лиды. Я из заключения. А Лида дома?

– Нету Лиды. Она на работе, – ответил Иван Иванович, брезгливо рассматривая обветренное лицо истощённой до крайности девушки.

– А тётя Клава?

– Тоже нет, она в деревне.

– Я очень есть хочу, голодная, покормите меня чем-нибудь, – девушка бесцеремонно забежала на кухню и бросила в угол котомку. – Я поем, а потом поищу подводу и поеду в деревню.

Через неделю Катя приехала совсем другим человеком: пополнела, порозовела. Щёки немного округлились, и она стала даже красивой, привлекательной молодой двадцатилетней девушкой.

Мне было интересно узнать, за что же Катя отбывала срок, но как будешь спрашивать? Может, ей неприятно и тяжело это вспоминать. Но Катя как-то сама завела разговор и рассказала: «После окончания школы фабрично-заводского обучения наш класс отправили грузить баржи, но почему-то не завезли провизию. Условия были невыносимые, начался голод, и я сбежала домой. Меня сразу сцапали и впаяли десять лет лишения свободы. Мне было шестнадцать лет, четыре года я отсидела, но случилось чудо, и меня освободили. Как сейчас помню: заходит надзирательница и говорит: “Камышина, с вещами на выход”. Дали документы, пинок под зад, и убирайся с глаз долой».

В те годы государство сурово обходилось со своими гражданами, но и много делало: строились целые города, школы, больницы, университеты, огромные заводы и фабрики.

Помню, в деревне был случай. В начале войны в правление колхоза пришла глухонемая девчонка. Руками маячит, дескать, хочет работать в колхозе. Документов никаких.

– Откуда ты? – спрашивает председатель.

– Не слышу, – показывает руками девушка.

– Ну, девка, с тобой не столкуешься, – председатель взял бумагу и карандаш и написал: «Читать, писать умеешь?»

Девчонка кивнула головой.

– Пиши, откуда ты, чья и что ты можешь делать, – произнёс по привычке председатель, с досады плюнул и написал это же на бумаге.

Глухонемая, взяв из рук председателя карандаш, ровным каллиграфическим почерком вывела: «С Украины, наш эшелон разбомбили немцы. Зовут Погребная Валерия Осиповна. Ищу работу. Могу всё делать по хозяйству».

– Ну вот только глухонемых не хватало у нас! – воскликнул в сердцах председатель. – Надоели эвакуированные, особенно из больших городов, ни хрена от них толку нет, только корми их задаром! Ещё одну откуда-то чёрт выбросил.

Проверили: не врёт глухонемая-то, хорошо косит, не хуже мужика. Коров доить умеет, всю работу крестьянскую охотно выполняет, работница, видать, добрая, пусть живёт. На квартиру к одной старушке поставили, всякую работу делает, помогает. Так и осталась глухонемая в Харловском колхозе.

Проходит год, второй, третий, вот уже четвёртый пошёл; загрустила что-то глухонемая, уединяется. Коров пасёт одна, в подпаски никого не принимает. Всё одна да одна. А потом кто-то случайно подслушал, что она с коровами разговаривает и песни поёт. И пошёл слушок по деревне, что глухонемая-то притворяется, да, видно, до властей не дошёл, никто доносить не стал, сама себя наказала на четыре года молчания. Кто бы мог такое вытерпеть?

Заговорила глухонемая только 7 июля 1945 года, когда вышел указ об амнистии осуждённых за самовольный уход с предприятий.