– Маша! Маша Сосновских! – кто-то крикнул с другой стороны улицы, когда я, уставшая, брела с работы домой.

Пригляделась, смотрю – молодой мужчина в добротном костюме торопливо, немного прихрамывая, переходит дорогу. Правый рукав пиджака был пуст. Подошёл, остановился, смотрит и улыбается:

– Что, не узнаешь? А ещё сидели в школе за одной партой!

– Конечно, узнала, – ответила я, – Иннокентий Алфёрович! Какими судьбами?

– Да вот по делу приехал в город. Спешишь? А то вон скамеечка, посидим поговорим.

– Почему бы и не поговорить, – я очень обрадовалась, встретив одноклассника.

– Как живёшь-то? Поди, замужем?

– Работаю на мотозаводе, живу одна, замуж никто не берёт, – кратко я рассказала свою незамысловатую биографию.

– А я вот давно уж дома, по чистой, – скорбная тень пробежала по его лицу, – сначала под Москвой в ногу ранило, повалялся в госпитале, признали годным, и опять на фронт. Вот тут уж меня шарахнуло так шарахнуло, контузия, пришёл в сознание через неделю, а руки-то нет. Отлежался, подлечили, комиссовали… Прибыл я, значит, домой, что делать? Родители пожилые, помогать надо, хозяйство, а какой я помощник? Постепенно наловчился писать левой рукой, поехал в город учиться на счетовода. Сижу теперь в конторе, считаю, бумажки перебираю, привык маленько. Куда деваться?

Много парней поубивали из нашего выпуска, помнишь Серёжу Кочурина, высокий, смазливый такой?

– Помню, – как не помнить самого красивого парня в классе, подумала я.

– А Пономарёва Модеста Захаровича помнишь? Он ещё хуже меня, слепой пришёл с войны, женился. Катя Кирьякова его жена, ребёнок уже есть. Она на учительницу выучилась, теперь преподаёт в Харловской школе, трудно ей, конечно, ребёнок маленький, а муж слепой.

– Ну а ты сам-то как, тоже, поди, уж женился?

– Женился. А то как же, Шура Сибирцева моя жена, и сынишке уже восемь месяцев.

– Это которая же Шура Сибирцева? – поинтересовалась я. – У нас их две было, Яковлевна или Ефимовна?

– Ефимовна!

– Неуж ты, Кеша, самую баскую девку выдернул да самую талантливую? Помнишь, она всегда в самодеятельности первая была? Я думала, она выучилась, получила высшее образование.

– Нет, когда мы экзамены сдали, вскоре у неё мать умерла, а дома ведь хозяйство. Отец-то ведь у них был инвалид, как оставишь. Теперь она в сельсовете секретарём работает, должность неплохая, живём помаленьку, у моих родителей хозяйство своё…

– Ну, до встречи, – попрощалась я с одноклассником и быстрым шагом направилась домой.

«Вот что удивительно, не будь войны, наши девчонки ни за что бы не вышли за этих парней, – размышляла я по дороге, – Катя и Шура были первые красавицы во всей Харловской школе, талантливые, способные, прекрасно учились. А теперь рады слепым и увечным…

Война, что ты, подлая, сделала с нашим поколением? Исковеркала, обездолила нашу жизнь. Голод, холод, непосильные работы и калеки-мужья с исковерканной психикой – вот наш удел и наша доля. Врагу не пожелаешь такой жизни. Будьте прокляты те, кто начинает войны».

К концу войны нельзя было пройти по городу и не встретить изувеченных на фронте мужчин. Одни из них вконец отчаивались и, совершенно ничего не делая, пускались в беспробудное пьянство или просили милостыню. Другие же, наоборот, превозмогая себя, добивались невозможного, становились лучшими мастерами своего дела. Одного из таких, сильных духом людей, я знала.

У Дубского Ивана Григорьевича не было обеих ног и пяти пальцев на руках, но он смог стать лучшим сапожником в городе, хотя раньше не держал шила в руках и не имел понятия об этой профессии. Такие люди не боялись заводить семью, имели детей, давали им образование и, как говорится, выводили в люди.

Я по сей день с благодарностью вспоминаю Ивана Григорьевича, он бескорыстно помогал таким, как мы, бедолагам. Жил он недалеко от нас – на улице Розы Люксембург, и мы часто обращались к нему с небольшими просьбами. Своими обезображенными войной руками он творил чудеса: ухаживал за лошадью, косил сено, метал стога, ему был по силе любой мужской труд. Это был великий труженик и неунывающий весельчак. Его добрые серые глаза так и искрились оптимизмом, он вечно шутил, смеялся, насвистывая что-то жизнерадостное, любил петь.

Когда вышла книга Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке», мы говорили: «Иван Григорьевич – это второй Мересьев, вот бы о нём написать…»