Я никогда не завидовала другим людям, но, когда сводит скулы от голода, а племянники с нетерпением ждут, когда я достану из сумки, полученный по карточкам хлеб, поневоле начнешь задумываться над тем, почему мы живём всё хуже и хуже, а Черепановы, кажется, и не замечают военного времени. Весной им привезли распиленных и расколотых дров. Осенью с больничного подсобного хозяйства пригнали выбракованную корову, которую сразу же закололи и запасли на всю зиму мяса. Иван Иванович частенько из суда приносит различные деликатесы, подаренные благодарными клиентами. Ольга Михайловна, главный врач над всеми детскими учреждениями, – проверяет ясли, садики, детдома. Она не отстаёт от своего мужа-адвоката и после проверок приходит домой с полной сумкой продуктов. Вова и Арик, зная, что мама приносит различные вкусности, первым делом проверяют сумку, вытаскивают и едят яблоки, конфеты, шоколад. Ольга Михайловна спохватывается, забирает у ребят сумку: «Что там девки положили?», заглядывает в неё и перечисляет: «Вермишель, сахар, шампанское».

Это в войну-то! Когда дети болеют дистрофией и умирают от голода. Оказывается, всё есть, но не для всех…

Скоро Новый год. У Черепановых будет ёлка и много гостей: коллеги из суда, заведующий базой, завгорздравотделом Икрина Ираида Степановна, её сожитель Вартан Георгиевич, ещё какой-то большой начальник и другие нужные люди. Врача-хирурга Дмитрия Мальгина на праздники никогда не приглашают. Иван Иванович его не любит. Говорит, что он как был мужиком-деревенщиной, так и остался.

Наверху веселье – хозяева отмечают Новый год, а мы с Любой на кухне моем грязную посуду. Наши ребята смотрят на объедки голодными глазами, и, если им позволить, они бы вылизали все тарелки. Наконец, гости расходятся, и то, что осталось от разнообразных салатов, Ольга Михайловна приносит нам.

Люба продала уже много вещей Михаила Власовича, и даже его любимое ружьё. Но всё равно денег ни на что не хватает, пособие на детей совсем ничтожно. Возможно, если бы была похоронка, платили бы пенсию больше, а так как он пропал без вести, то пособие на четверых детей всего триста рублей. Николку надо прикармливать, ему нужно молоко и манная каша. Картошка пока есть, хлебом мы кое-как пробиваемся, мне теперь на заводе дают восемьсот граммов. Но мы очень страдаем из-за дров. Топливо – это у нас основное. Комната, где мы живём, ужасно холодная. Пять окон на север открыты всем ветрам. Мы их старательно завешиваем тряпками, но это мало помогает, приходится спать в одежде.

В начале января к нам приехал отец. Порассказал о жизни в деревне, что Яков Еварестович пришёл с фронта без ноги, Пётр Филиппович убит, Комаров Михаил, Чернов Михаил тоже погибли…

Посидели, попили чаю, отец, посетовав, что у нас так холодно, предложил: «Лошадь вот отдохнёт. Езжайте ночью по дрова». И вот мы едем на дровнях, взяли с собой верёвку, пилу и топор. Мороз на улице под сорок градусов, «с копотью», ни звёзд, ни месяца – хмарь. Проехали мост. Заезжаем в глубь леса, чтобы с большой дороги нас никто не увидел, но и от просеки далеко уезжать нельзя, снег глубокий, а лошадёшка худая, заморённая, известно, колхозная. Какая у неё сила? Лошадь оставили, пилим сосну в лесу, темень, хоть глаза выколи. Попилим, послушаем, не едет ли кто? Кажется, нет никого, только ночь и мы. Подпилили как надо и подрубили сосну. Повалилась, но зацепилась вершиной за другую и не падает. Боже мой, что делать? Надо пилить другую, потоньше, да где её выберешь, такая тьма, ни зги не видать в лесу. Ближе к дороге нельзя – вдруг кто увидит да донесёт. Посадят отца за то, что колхозную лошадь дал, а нас за незаконную рубку леса. Торопимся, время, должно быть, уже много, выехали из дома в третьем часу. Наконец, сосна упала, эхо раздалось по всему лесу. Скорее-скорее обрубаем сучья, раскряжёвываем. Надрываясь до боли в спине, пытаемся поднять бревно на дровни, но без лома и рычага нам ничего не сделать. Пот градом, полны валенки снега, уже ни на что не обращая внимания, ни на какой страх, что нас могут застать в лесу, пилим брёвна на небольшие кряжики. Лошадь пристыла, переступает с ноги на ногу, косит грустными глазами, как бы говоря: «Люди, мне холодно, замерзаю». А мы пилим, пилим, поднимаем и укладываем чурбаки на дровни. Наконец, испилена вся сосна, остались только мелкие сучья. Воз завязываем веревкой. Я беру топор в одну руку, другой хватаю повод и вывожу потихоньку лошадь на дорогу и так в поводу веду до дома. Люба с пилой в руках идёт сзади. Ночь по-прежнему темна, нигде ни души.

Отец не спит, он встречает нас во дворе. «Слава богу! Приехали, – измученно выдыхает он».

На следующий день на работе я была в приподнятом настроении, радовалась, что наконец-то у нас есть запас дров и, замешкавшись при поднятии опоки, я зацепила и порвала чулок на коленке. «Беда-то какая! – огорчённо подумала я. – Но ничего, юбка длинная, дыры на чулке не видно. Как-нибудь до дома добегу».

Смена кончилась, я на табельной доске перевесила бирку, взяла пропуск и побежала. О, скорее на улицу, на свежий воздух! Мороз был ужасный. Закрывая рукавицами лицо и нос, я бежала, где бегом, где как, ничего не чувствуя. Когда пришла домой, колено у меня обморозилось, вздулись большие водяные пузыри, тереть уже было нельзя, поздно.

Я пошла в поликлинику, врач наложила повязку, спросила, где я работаю, и выписала бюллетень. Неделю я лечилась дома, но обморожение, как и ожог, за такой срок не вылечишь. И мне дали справку о переводе на сидячую работу в тёплом помещении. Такой работы в литейном не было, и меня отправили в отдел кадров. Там я попалась на глаза какому-то энергичному мужчине лет тридцати пяти.

Указав на меня пальцем, он громогласно, на весь кабинет, воскликнул:

– Вот её беру!

– Что вы, Иосиф Самойлович! Какую вы работу ей дадите? Она же по справке на лёгкий труд, – возразил начальник отдела кадров.

– Всё равно беру! А работу найдём.

Так я стала работать нарядчицей в инструментальном цехе. Должность моя была хлопотливая – помогать сменному мастеру и комплектовщику, по плану распределить работу, выписать наряды, поставить расценки у нормировщика. После, где-то в пятидесятых годах, ввели в производство технологические карты, и комплектовщикам работать стало намного спокойнее и легче, а пока что их нет.

Народ в нашем цехе всё прибывал. Из Сибири приехала целая партия фэзэошников[200], все девчонки. Старожилами были: начальник цеха Каценеленбоген Иосиф Самойлович, мастер смены Захаров Алексей Александрович, старший планировщик Рожкова Лидия Ивановна, контролёр Пилатская Нина Алексеевна и кладовщик Стеценко Мария Митрофановна.

Начальник цеха был человек дела. В кабинете его не застанешь, он весь в движении, если его кто-то по счастливой случайности ловил, чтобы подписать заявление, он выхватывал бумагу из рук и, быстро пробежав глазами, черкал резолюцию и подпись: Кац. Полностью он никогда свою фамилию не писал. Родом он был из Киева, приехал в Ирбит с семьёй, имел высшее образование.

Захаров Алексей Александрович, мастер смены, коренной москвич пятидесяти лет, очень любил, чтобы его спрашивали, советовались с ним.

К работе я быстро привыкла, и мне она нравилась, но стало очень невесело, когда я получила расчётный лист, платили крайне мало. Даже меньше, чем в консультации. А ещё стало тоскливее, когда на февраль я получила хлебную карточку служащего – всего лишь триста граммов хлеба. «На это нам с Любой точно не прожить, – загрустила я. – Люба не работает, я основной кормилец в семье. Без хорошей зарплаты замрём с голоду. Надо немедленно уходить на станок».

Улучив свободную минуту, я подошла к мастеру смены:

– Алексей Александрович, я хочу перейти работать у станка. Как вы посоветуете? На какой, я не знаю, как скажете, так и будет.

– Правильно, нечего тебе тут околачиваться, – после некоторого раздумья ответил он. – Вот только к кому тебя поставить? У всех лучших специалистов ученики уже набраны, – и он стал перечислять: – У Жудина есть, у Гусева есть. Французов невоздержанный, злой, может зря обидеть… Слушай, вот самое лучшее: иди-ко ты в заточку, работа хотя и вредная, по второй категории, но денежная. Я сам работал там до войны, хорошо зарабатывал. И теперь бы работал, да вот мастером поставили. Война, приходится подчиняться.

К кому же тебя поставить? Свистунова с Тюляпкиной сами обе ничего не смыслят в работе. Чертёж толком прочитать не могут. Самому приходится вставать за станок и делать первые детали, потом уж они по образцу кое-как.

Ладно, ты пиши заявление, а я поговорю с Иосифом Самойловичем.

С трудом вытерпев две недели, я набралась смелости и вновь подошла к мастеру смены:

– Алексей Александрович, когда мне доверят работать на станке?

– Твое заявление я подписал. Теперь дело за начальником, – Захаров пожал плечами и махнул неопределённо рукой.

Иосиф Самойлович редко бывал в своем кабинете, но, улучив момент, когда он был там один, я постучала в дверь, но, не услышав приглашения, немного подождала и, набравшись смелости, зашла. Он разговаривал по телефону, и, по всему видать, настроение его было благодушным.

– Ну что тебе, Сосновских?

– Иосиф Самойлович, – все заранее подготовленные слова улетучились из моей головы. Я досчитала в уме до десяти, успокоилась, собралась с духом и начала разговор: – У меня заявление перейти на заточной станок. Алексей Александрович подписал, – тут моё красноречие снова иссякло, и я, глотая от волнения слова, закончила: – Как бы мне поскорее перейти, а то месяц-то кончается. Опять карточки служащего дадут. Я не могу так жить дальше, – в горле у меня застрял ком, и я с трудом удержала слёзы.

– А где оно, заявление-то?

– Я Алексею Александровичу отдала, он подписал.

Иосиф Самойлович достал из стола папку, стал перебирать бумаги, наконец, нашёл.

– Так вот, Сосновских, поставить учеником-то тебя пока не к кому, я говорил с Локалиным, он обещал, но не сейчас, примерно через месяц возьмёт, – некоторое время он помолчал, подумал и продолжил: – Ну ладно, иди к Свистуновой. Приказ с завтрашнего дня, – взял телефонную трубку и позвонил табельщице: «Галя, подай сведения в отдел кадров на март, Сосновских продуктовые карточки по второй категории. Она сейчас к тебе подойдёт!»

Не успела я выйти из кабинета, как на столе начальника зазвонил телефон. Прислонив к уху трубку, он внимательно выслушал говорившего и сухо сказал: «Хорошо. Люди будут». Вышел из-за стола, на ходу бросив: «Сосновских, ты со мной», и стремительно направился в цех.

– Девчата, – обратился он к работницам, остановившись у станков, – давайте пойдём поработаем, вагон пришёл, совсем послать некого. Вот вам дополнительные талоны, пойдите в столовую, пообедайте и живо на работу. Я с вами пойду! Там ненадолго.

Приходил в основном металл для цеха. Но это «ненадолго» иногда очень затягивалось – до двух часов ночи. После окончания работы мы чуть не валились с ног. Начальник наш тут как тут: «Ну что, устали? Ничего, на работе упадёшь – встанешь. На фронте падают – не встают».

На заводе появилось много подростков не старше четырнадцати лет, у многих на тумбочках лежат школьные учебники за 5–6 класс. Дети все городские, бойкие, любят веселиться и озорничают, как умеют. Всем им выдали деревянные ботинки, и они в свободное от работы время отплясывают в них чечётку где только можно, то на железном листе, то на деревянном тротуаре. Обеденный перерыв в ночную смену был с часу до двух, и что только эта ватага не вытворяла. Узнали, что недалеко от завода в одном из домов живёт семья евреев, и каждую ночь повадились петь и плясать у них под окном:

Нас, девятнадцатилетних, они звали по-за глаза старухами и держались отдельно.