Эвакуированный из Москвы мотоциклетный завод разместился на площадях пивзавода, а литейный цех, в который меня направили работать, находился в подвале, где раньше хранили пиво.

Начальник цеха Мандельштам принял нас довольно вежливо. Распорядился, чтобы нам в этот же день выдали продуктовые карточки. Вместе со мной в литейный были направлены Шура Колесникова и Мария Юдина, обе старше меня. Нас определили на участок формовки.

Нашим наставником стал пожилой мужчина, лет под шестьдесят, Завьялов Николай Иванович. Он нам объяснил, как просеивать землю и готовить формовочную смесь. Вся работа делалась вручную и должна была выполняться уж никак не женщинами. Стальная или чугунная опока была сама по себе очень тяжёлой, а если там были стержень и смесь с песком, то становилась неподъёмной. Готовые формы заливали металлом, и, когда они остывали, мы их переворачивали и деревянной балдой[199] выбивали изделие.

«Наш литейный словно преисподняя, – размышляла я, просеивая землю, – невыносимая жара, удушающий смрад. Из-за дыма не видно стен и потолка. Дышать нечем. – Но даже в таких условиях я находила повод для утешения, – в преисподней души мучаются вечность, а я всего лишь двенадцать часов».

Домой я пришла похожей на углежога, одежда и волосы были пропитаны запахом дыма. Не раздеваясь, я взяла коромысла и ведра и направилась за водой. В воротах столкнулась с военным. Я подумала, что это заказчик к Черных, и, не обращая на него внимания, прошла мимо.

– Маша! Здравствуй! – вдруг произнёс мне в спину военный.

– Здравствуйте, – машинально ответила я. Повернулась и замерла, изумлённо разинув рот. Передо мной стоял, улыбаясь, Тихонов Григорий Кириллович. Наверное, вид у меня был глупее некуда. – Как? Как вы меня нашли? – невразумительно промямлила я, лихорадочно думая: «Боже мой, вдруг Иван Иванович смотрит в окно! Что мне делать?»

– Язык до Киева доведёт! – рассмеялся Тихонов. – Вот и я нашёл, где ты живёшь. Уезжаю сегодня на фронт. Зашёл попрощаться. Время до поезда ещё есть, дай, думаю, зайду.

«Что нужно от меня этому семейному мужику? – размышляла я. – Зачем он припёрся, да ещё стоит во дворе у всех на виду?» Ни одной нужной мысли в голове, ни одного слова. Это тягостное молчание долго продолжаться не могло. Мне было ужасно стыдно.

– Может, проводишь меня? – Тихонов прервал затянувшуюся паузу.

– А зачем? У вас и так, должно быть, есть кому проводить. Жена, дети…

– Жены нет у меня, ещё до войны разошлись, детей тоже. Родители в Шадринке да сеструха здесь в городе – вот и всё. Писать-то тебе хоть можно будет? – и, не дождавшись ответа, шагнул, растворившись в вечерних сумерках. И откуда-то издалека разнеслось, – до свидания, Маша! Пожелай мне счастливого пути!

Я ещё долго стояла во дворе в недоумении: «Зачем я ему нужна? И зачем он мне? Я неграмотная, а он шибко партийный. Мне восемнадцать лет, а ему, наверное, под тридцать».

Слово своё он сдержал, всю войну писал мне письма, просто так, ни о чём, и я ему отвечала. Но ни о какой любви даже намёка не было…