Первое мая 1943 года объявили выходным днём. Начальник цеха Иосиф Самойлович решил всем коллективом отпраздновать День солидарности трудящихся.

Женщины сделали причёски, надели свои лучшие наряды, которые смогли сохранить за годы войны. Так преобразились – не узнать. Иосиф Самойлович в парадном костюме, в белой рубашке, при галстуке.

Мы никогда ещё не видели своего начальника таким весёлым и радушным. Он всех приветствовал, поздравлял, желал благополучия и здоровья.

Илья Зильберштанг принёс гармонь, Сафонов Михаил Демидович – гитару, старик Бобман – мандолину. Москвичи главенствовали во всём, я смотрела на их поведение и удивлялась. Я была поражена, с какой галантностью приглашали мужчины дам на танец, как потом отводили на место и с поклоном целовали руки. Люди из столицы, из больших городов: Ленинграда, Москвы, Киева, Одессы резко отличались от нас, как день и ночь. Они бойкие, уверенные в себе; мы робкие, стеснительные, несмелые, привыкшие всех и всего бояться.

Иосиф Самойлович, сбросив пиджак, отплясывал с Митрофановной гопак. Потом все дружно пели песни: русские, украинские, еврейские. Не забыли и частушки: «Тротуаром зовутся дощечки. Ими славится город Ирбит. Как на краешек ступишь с крылечка, то другой тебе в лоб прилетит!»

Сколько тут было разных национальностей, людей из всех уголков нашей страны, война согнала их под общий кров, и все были равны, никто никого не притеснял.

Я удивляюсь, прошло всего-то полвека, и что же случилось с нами? Распалась такая могучая держава. Откуда взялась такая вражда и ненависть?

Слушаю я современную молодёжь, они вроде умнее, образованнее нас, а как только они не обзывают наше поколение: и «совки», и «винтики», и, наконец, дураки, что не пустили немца без выстрела, а то, дескать, была бы теперь цивилизованная страна. Невежды – они не знают, что такое фашизм и немцы, да не только немцы. Вся Европа была отравлена этой чумой – фашизмом. Им нужна была только наша земля, наша территория, а не мы. Мы сгорели бы в газовых камерах, а вас бы попросту не было.

А теперь вернёмся опять к нашей жизни, в май 1943 года.

Дети у Любы подрастают, Вале в декабре исполнилось восемь лет. Это смышлёная, умная девочка, она умеет уже писать и читать, знает много стихов и может рассказать наизусть почти все детские книжки. Уже помогает нянчиться с Николкой и командует, верховодит над Вовкой, ему в январе исполнилось шесть лет.

Дети ходят в седьмой детский сад, который расположен на углу улиц Ленина и Ницинской. Старый, приземистый деревянный дом. Говорят, что здание аварийное и, возможно, осенью его закроют. Заведующая, одинокая пожилая женщина Параскева Павловна, очень больна, у неё в дыхательное горло вставлена трубка, на шее косыночка, и если она говорит, то рукой придерживает горло. Люди говорят, что она может умереть в любой момент, но, несмотря на такую болезнь, Параскева Павловна до фанатичности честна и любит свою работу, и персоналу не позволяет красть продукты, и в садике всегда более-менее хорошие обеды. Дети получают всё, что им полагается.

Но в середине мая Параскевы Павловны не стало. Она была добра и внимательна к людям, особенно к бедным и несчастным. Когда Люба была в роддоме, она принесла ей банку варенья и пирожков и, никому ничего не сказав, попросила передать всё это Любе. Но кто-то из персонала её узнал. И вот этой доброй женщины нет. Кто же будет вместо неё? Садик закрыли. И откроется ли он ещё, не знаю. Пришлось Любе с детьми уехать в деревню.

Перед самым днём рождения я получила из деревни письмо, адрес был написан мамой, а само письмо писала Валя под диктовку бабушки: «Дорогая Маня, поздравляем тебя с днём андела. У нас в реткой много землянки, мы ходим, комары стену от избы отвалили, мама и дедушко всё ишо косят. Дяде Яше на войне отстрилили ногу, он домой пришол с костилом. Сынко не как не ходит в поскотине, и мы ему траву носим. До свидания. Валя».

После прочтения письма у меня поднялось настроение, которое было испорчено Александровой Марией – Гром-бабой, так называли её в цехе. Она была очень быстрой, энергичной, с мужской ухваткой и манерами непревзойдённого агитатора. Многих рабочих она довела до слёз и отчаяния, когда заставляла подписываться на облигации военного займа.

Она всегда с жаром выступала на собраниях: «Вы тут в тылу жируете! Не видели войны! Не слышали выстрела! Вы! Вы не испытали горя! Так давайте же отдадим пятидневный заработок! А женщины пусть собирают тёплые вещи и вяжут носки для фронта.

Молодёжь! Создадим ударные фронтовые бригады! Все как один встанем на стахановскую вахту! Не будем уходить домой! Перейдём на казарменное положение!

Да будут едины фронт и тыл! Поможем, товарищи! У нас цель одна, всё для фронта! Всё для победы!»

Благодаря агитации этой дамы отказался от брони восемнадцатилетний мальчишка Мишка Сибирцев и ещё двое молодых ребят из других цехов. Домой они не вернулись. Все трое погибли.

В каком «шибко партийная дама» была чине, я не знаю, – ни технолог, ни мастер, но совала свой нос везде. Могла наорать и на начальство, и на рабочих, особенно молодых учеников. Её, казалось бы, незыблемый престиж был подорван самым ничтожным мужичонкой из моторного цеха.

Саша Дятлов был эвакуирован, как и многие москвичи, вместе с мотоциклетным заводом, семья его осталась в Москве. Не прошло и двух лет, как ему до смерти захотелось обратно в столицу. Не знаю, то ли ему смертельно надоел грязный заштатный уральский городишко или была какая другая причина. Возраст к тому времени у него уже непризывной подошёл. И стал Саша уверенно добиваться, чтобы его уволили. А его никак, ну никак не увольняют. И он совсем отбился от рук. Перестал работать, сидит у станка и спит. Никакой силой сдвинуть невозможно. Зарос бородищей, волосы на шее, как у попа. Даже Александрова ничего сделать не может. Уж орала, орала она, хватала и трясла за грудки, а он как мешок муки али сноп какой. Дошёл совсем. Не умывается, грязью зарос, и вши по нему ползают. Уж она и про фронт ему, и про войну, и про фашистов. Нет! Ничего! Никак не реагирует. Начальника привела, ещё мужиков, подняли Сашу, и повела она его в баню, чтобы привести в образ. Саша зашёл в мойку. Вот сидит она полчаса, час, а Саша не выходит. Стала беспокоиться. Как быть? А вдруг он угорел?

– Посмотрите, там зашёл мужчина и не выходит, что с ним? – обратилась она к первому попавшемуся мужику.

– Да он и не раздевался даже, спит.

Ну что ты будешь делать? Не слушается Саша даже Гром-бабы. Молчит, а не слушается. Из общежития его выгнали, всем надоел. Пришлось его уволить и отправить домой.

Через некоторое время кто-то ездил в Москву и его видел. Сашу было не узнать, говорят, в костюме, при галстуке, побритый и подстриженный.

Как только люди не добиваются своей цели? Вот и Сашка Дятлов прошёл прямо по краю. Времена были суровые – в тюрьму попадали и за гораздо меньшие проступки.

Александрова, чтобы замять произошедший с ней казус, переключила своё внимание на наглядную агитацию. Она велела тщательно побелить одну стену, наклеить листы ватмана и сделать на стене стратегическую карту наших сражений, сама она, конечно, принимала самое активное участие. На карту были нанесены города, где шли бои, и направления наших войск отмечались красными стрелками, а немцев – чёрными. Она добилась, чтобы в цехе установили репродукторы, и все работающие должны были слушать сводки Совинформбюро. Рабочие, заслышав голос Левитана, собирались у репродуктора. В это время наступала гробовая тишина, все внимательно слушали, боясь пропустить хотя бы слово. «23 августа наши войска в результате ожесточённых боёв сломили сопротивление противника и штурмом овладели городом Харьков…

В Донбассе, в районе южнее Изюма и юго-западнее Ворошиловграда, наши войска продолжают вести успешные бои с противником. Юго-западнее Ворошиловграда наши войска за время трёхдневных боёв продвинулись вперёд и заняли свыше тридцати населённых пунктов, в том числе город и железнодорожную станцию Донецко-Амвросиевка.

В течение 22 августа нашими войсками на всех фронтах подбито и уничтожено 85 немецких танков. В воздушных боях и огнём зенитной артиллерии сбито 134 самолёта противника».