В детскую консультацию поступила разнарядка о выделении двух человек на уборочную в деревню Степина. Недолго думая, я вызвалась ехать. «Хоть какие-то да изменения, хоть что-то новое! – с воодушевлением думала я. – Наконец-то вырвусь из этого душного и опостылевшего города. Я еду в колхоз! Ура!» Вместе со мной решила отправиться Нюра Худорожкова, сказав с улыбкой: «Я в этой деревне ещё не бывала. Погляжу, чё за люди там живут».

Весь день мы ждали подводу, чтобы отбыть в неведомую нам Степину, но так за нами никто и не приехал. Уже ближе к вечеру мы поняли, что сегодня нас точно никуда не повезут, и решили пойти домой.

Зайдя во двор, я не поверила своим глазам, увидев знакомую телегу, на которой приезжал в город мой отец. «Хоть перед отъездом с папой повидаюсь!» – обрадовалась я, стремительно вбежав в дом.

– Здравствуй, Маня! – отец сидел за столом, но, увидев меня, встал, лицо его озарилось доброй, знакомой мне с детства улыбкой.

– Хорошо, что ты сегодня приехал! Завтра мог бы и не застать. Меня и ещё одну сотрудницу отправляют на уборочную. Сегодня должны были уехать, но транспорта для нас не нашлось.

– А вы езжайте в наш колхоз! Я как раз за рабочими приехал. Вот и увезу вас, – неожиданно предложил отец.

– Вот было бы здорово! – я чуть не запрыгала от радости.

– Не сказнят, поди, вас, что не в ту деревню поехали, – рассудил отец, – зато хоть немного дома поживёшь. Справку об отработке дадим. Наш колхоз-то добрым работницам завсегда рад. Пойди скажи своей напарнице, что утре пораньше выедем.

– Галя-то, поди, вам мешает? – неожиданно в нашу беседу вклинилась Люба.

– Конечно, с ней трудно. Бабушка Сусанья у нас уж шибко стара стаёт. Худа на неё надёжа. Переживает, Костинша-то убили… Про Серёжку-то мы уж ей ничего не говорим. Всё сидит, думает, плачет.

– Ну а у тебя, Люба, как дела? Посылала розыски насчёт мужа? Чё ответили?

– Да пока ничего…

– Ну, ты надейся, не один он так-то. От Якова Перегриновича тоже девятой месяц нет писем, да от многих в Харловой-то… У нас в Калиновке от Михаила Ерениевича, от Александра Емельяновича давно ничего нет. Война – не мирное время, всякое может быть.

Отец поднялся из-за стола и подошёл к Николке: «Ишь ты, какой уж большой! Седьмой месяц. Хоть и в несчастный год родился, а растёшь…»

Утром мы раным-рано выехали из Ирбита. Словоохотливый и приветливый отец сходился с незнакомыми людьми моментально, и с Нюрой они разговорились, как век были знакомы.

– Я к деревенской-то работе привычная, – поделилась она, – из деревни Трубиной родом.

– В Трубиной бывать не приходилось, – огорчённо покачал головой отец. – А вот в Косарях бывал много раз, сестра у меня там замужем за Поликарпом Ивановичем. Чукреевы у них фамилия.

– Далеко ли от нас Косари-то?! – оживилась Нюра. – Я весь народ там знаю, и Поликарпа, и Пелагию Ивановну. Всех! У них большая семья-то была, да мы ещё с ихней дочерью Татьяной подружками были. Да и теперь часто встречаемся. У нас и мужья-то вместе призывались, только мой под Сталинградом погиб, а её Иван – в Клину. Детей у Татьяны-то двое осталось, в школу ходят, большенькие уже.

День был не очень жаркий, с ветерком. Кое-где местами уже поспевала рожь, в полях сиротливо стояли сломанные комбайны, и женщины жали серпами. Ребятишки таскали снопы, ставили суслоны и делали вязки.

– Вот они теперь какие, наши работнички! – отец досадливо махнул рукой в сторону копошившихся в поле баб. – И везде так. А войне-то ни конца ни края не видно. Техника… техника… А чё она теперь? Комбайнёров, трактористов позабирали, ремонтировать некому, запчастей нет! Серп да литовка, вот и вся техника! Зато самая надёжная.

А помнишь, Маня, как к нам первый комбайн пришёл? Собрались комсомольцы и прилюдно закопали в землю соху, серп и молотило. Вот де, старики, смотрите! Нам это ничё не надо будет! У нас машины! Выбрасывайте всё! Литовки, серпы и весь прочий хлам! А вот, видишь, всё пригодилось!

Приехали в Калиновку мы ещё рано, мама была в поле. Бабушка Сусанна сидела во дворе на скамейке и пряла, в то же время поглядывая из-под руки за Галей.

Я зашла в ограду, открыла ворота.

«Ой, да Манечка приехала! – всплеснула руками бабушка. Глаза её наполнились любовью и радостью встречи. – А я вот тут с Галинкой мучаюсь, убегает, да и только. Чуток не уследишь, глядь, а она опять усверкнёт! А ведь за оградой вон и свиньи, и баран бодучий, да и река близко…

Манечка, вовсе уж я никуда негожа стала, шибко уж чижало[197] мне жить-то! Подумать только, ведь в августе уж девяносто четыре будет… Давно бы уж пора костям на место. Да всё вот меня Господь не призывает. Видно, ещё чаша страданий не наполнилась, а уж, кажись, пора бы».

Галинка, услышав наш разговор, откуда-то выбежала. Босая, с грязными ручонками, как и все деревенские ребятишки летом.

Я умыла её из кадочки у колодца и взяла на руки.

– Почему от бабушки убегаешь, прячешься? – спросила я, посадив маленькую озорницу к себе на колени.

– Не хочу одна играть! – скорчив рожицу, ответила Галя, вытерев тыльной стороной ладони чумазый рот.

«Вот оно время-то как переменчиво, – подумала я, рассматривая её покрытые коростами и царапинами сбитые коленки. – Увидал бы Михаил Власович свою дочь в таком виде, ужаснулся и стал бы ругаться».

Но, несмотря ни на что, деревенская жизнь шла Галинке только на пользу – она загорела, выросла и окрепла.

Вечером мы с Анной пошли в правление. Там нас встретили приветливо, называли меня по имени, отчеству, как взрослую:

– А, Мария Панфиловна?! Здорово! Здорово! Значит, помогать нам на уборочную? И эта женщина тоже? А вы случайно не эвакуированная будете? – спросили у Нюры. – Какую работу выполнять можете? У нас ведь жать, косить надо уметь, а так прочих рабочих нам не требуется.

– Я из деревни Трубиной родом и всё делать умею! – отрапортовала Нюра.

– Ну вот и хорошо. А то тут к нам на сенокос ленинградских прислали, так они никакую крестьянскую работу не знают. Говорят, мы только «грабать» умеем, грести значит, ну и нагребли. Хуже наших старух и ребятишек робят, а хороший обед да ещё и плату требуют. К деревенскому-то труду с детства привыкать надо, он тяжёл; летом весь день на жаре, зимой на холоде. А ленинградцы-то, как припекло солнышко, так сразу кто в кусты, кто в реку поразбежались. А тут ещё и комары кусают, ну вовсе горе. Отправили их в Ирбит обратно. Идите откуда пришли!

Назавтра чуть свет я взяла литовочку, дала ещё одну Нюре, и мы отправились косить горох на Васьяновом поле. Работали на совесть, до изнеможения.

С работы я приходила поздно, но старалась, по мере возможности, помогать дома маме, но она всё равно иногда ворчала на меня: «Приехала вот домой, а чё толку? Лишняя забота! За тобой ещё и ходи. Вырастила детушек – обуза одна. Век бы вас ни одного не видела».

Особенно она рассердилась на меня, когда я принесла домой полмешка муки и ведро картошки, которые мне в счёт проделанной работы выдала кладовщик колхоза Пятанова Вера Тимофеевна. Мама, увидев продукты, взъярилась и учинила скандал: «Вот ещё, этого не хватало! Люди будут думать, что ты воруешь колхозную картошку! Иди живи к Пятановой, у неё ведь все рабочие-то живут. Почё бы не ехать вам в ту деревню, в которую посылали? Вечно домой все ползут!»

«Тяжело ей… Каждый прожитый день как испытание… Трудное сейчас время, да мы ещё навязались», – ночью я не сомкнула глаз, всё думая об обидных, но правдивых маминых словах.

Утром я решительным шагом направилась в контору. А там, на мою удачу, приехал представитель из райкома.

– Партии на Вольную Поляну необходимы люди! – громогласно требовал он. – Товарищ Лютина, кого вы мне дадите?

– Я поеду! – с места в карьер кинулась я.

– Ну, кто ещё смелый? – засмеялась Лютина Шура. – Кто поедет с товарищем Тихоновым?

– Раз нужно, я тоже поеду! – подошла к столу Прядеина Паня.

– Ну, тогда и мы! – хором сказали Катя Свалухина и Нюра Кочурина.

– Ой, девушки-то у вас в колхозе больно хороши, – смеясь, воскликнул Тихонов, – некоторых я даже раньше и не видел!

– Значит, редко у нас бываете! Нужно почаще!

– Вот что, девчата, – посерьёзнел Тихонов, – быстро, по-военному, собирайтесь, через час машина уходит.

…Мы прибыли в Вольную Поляну. Вся деревня – одна широкая улица с большими добротными домами под тесовыми крышами, живописно расположенная в красивейшем сосновом бору. Недаром её ласково называли «уголок Москвы».

– Девчонки, давайте договоримся: жить и работать мы будем только вместе, – сказала самая младшая из нас, Катя Свалухина. – Дядя Григорий говорил, что тут недалеко какая-то банда действует. С фронта будто бы сбежали с автоматами и стреляют всех!

– Ой, девочки, страшно-то как! Зачем мы сюда приехали? Это ты, Манька, виновата! Ты первая ехать согласилась и нас с собой утянула! – упрекнула меня Анка Кочурина.

– Ну и убирайтесь сейчас же домой! – грубо ответила я. – Кто вас держит? Я одна останусь, работать буду. Бандитов изловлю, про меня в газете напишут!

Панька прыскнула от смеха, за ней и другие. Обиды как не бывало.

Бригадир поместил нас в большом опрятном доме.

– На полатях-то, поди, вам, девки, жарко будет, – сказала пятидесятилетняя дочь хозяина Серафима. – Можете спать в сенях или в чулане.

– А если ночью бандиты придут? – испуганно пискнула Катька.

– Бандиты? Да они, поди, сейчас уж к нам не придут! Они, может, в вашу Калиновку пойдут? Не больно-то далеко.

– Тётя Сима, а ты их видала? – доверительным шепотом спросила Катя.

– Весной это было, в начале июня, – начала свой рассказ Серафима. – Ночью нашу деревню напрочь обчистили. По всем дворам прошли. Куриц, гусей, поросят порезали. Бельё, одёжу мужскую с вешалов поснимали. К одним в кладовку забрались, всё перерыли, сметану, молоко, творог унесли, хлеб, видно, искали, да у кого теперь весной-то он есть? Тут, на краю в избушке, старуха живёт, раньше сроду двери на ночь не затворяла. Дак к ей прямо в избушку зашли. Ружьём, говорит, пригрозили: «Давай, бабка, хлеба, спичек, соли». А она им: «Да где я, дитятки, хлеба-то возьму? Всё берите, что есть, а хлеба нету». Забрали котелок, кастрюлю взяли. В мешок всё поклали и унесли. А напоследок припугнули: «Молчи, бабка, а то всю деревню спалим, а тебя убьём!» Бандитов-то не меньше десяти человек было. Кто они такие? Откуда пришли? Милиции у нас нет. Телефона и то нет. До райцентра более пятидесяти километров. По военному времени, собак даже не держим. Собаку ведь кормить надо… Мужиков-то в деревне только отец семидесяти пяти лет, весь израненный ещё в ту германскую, глухой и слепой. Вот и всё, а тут бабы да ребятишки. Вот с тех пор в страхе и живём. Скотинёшка у кого какая есть, на тридевять замков запираем. Да уж если опять нагрянут, дак ведь и замки-то не спасут. А главное, боимся, чтобы не подожгли деревню. Караул поочередно выставляем. День-то на работе, а ночью в карауле, страшно поодиночке, так по двое, по трое. Столб у дороги посреди деревни вкопали и кусок рельсы повесили, чтобы в набат ударить и народ разбудить.

Мы лежали на полатях, прижавшись друг к дружке, и с нетерпением выспрашивали хозяйку:

– Дальше-то, тётя Сима, что было?

– Потом милиция наезжала, да чё оне могут? Кинулись было в лес, прочёску решили сделать. Да не тут-то было. Оказывается, всё намного сложнее. У Чёрного бора наткнулись было на них. Да их из пушки брать надо. Целый дзот построен, и все бандиты автоматами вооружены. Одного милиционера убили. Потом военных позвали, а бандюганов-то и след простыл, и блиндаж пустой… Где их искать? Тайга во все стороны – конца-краю не видать. Но одного злодея опознали, оказался здешний. Может, слыхали раньше? В Долматовой жил Ферман с сыновьями, шибко оне народ-от зорили, раскулачивали да выгоняли. Старши-то коммунистами были, где-то поразъехались, а этот самый младший, лет двадцать ему, не более. Он и до войны-то бандит бандитом был, в тюряге сидел. Сама-то Фермиха с дочерью Таиской теперь в Коновалятах живут. Деревня маленькая – все на виду. Ну кто-то и углядел, что ночами к ним какие-то чужие люди приходят, и один из них на её младшего Санка похожий. Соседки стали спрашивать, а Фермиха, конечно, отпираться. Мои, говорит, сыновья все воюют за Родину, и поехала, и пошла, отругала всех, да разве её переспоришь? Соседи не унялись, следить стали, точно узнали, что Санко домой ночами приходит. В сельсовет сообщили, из района милиция приехала, Фермиху с дочерью допросили. Обыск сделали – никаких результатов. Засаду ставили, никто не пришёл. И то интересно, что в других деревнях воруют, а в Коновалятах нет, даже скотина свободно на выгоне пасётся. Дознаваться стали, где да как служил. Из части ответили, такой-то в августе сорок первого пропал без вести. Вот, значит, он уж год в бегах находится. А сейчас пока лето, вольготно им в лесах-то жить. Одна надёжа на зиму.

Давно уже спали мои подружки, вовсю храпел на голбце глухой дед. А я не могла уснуть. Всё корила себя, что так глупо поступила, обидевшись на маму, и вместо того, чтобы помогать родителям в домашней работе, решила уехать из дома. Меня жёг позор и отчаяние, а в душу закрадывался страх. Я ясно представила, как в Калиновку врываются бандиты с автоматами. Режут скот, поджигают дома… И вот я уже там, в деревне, совершаю подвиги: вооружённая топором, осторожно подкрадываюсь к главному злодею, который целится из автомата в моего отца. В последний миг, когда он уже был готов нажать на курок, я широко размахнулась и ударила его по затылку. Он со стуком падает, я беру автомат и стреляю, стреляю в окруживших меня бандитов. Они бегут. Я их догоняю и стреляю до тех пор, пока они все не сдаются в плен.

В окнах уже рассвет, а я так и не уснула. С тяжёлой, больной головой я встаю, иду работать в поле, впереди бесконечно длинный трудный день.

В обед приехал Тихонов.

– А вы откуда? Как к нам попали? – забросали вопросами окружившие его девчонки.

– Родом я из Шадринки. Был ранен. Теперь в отпуске, по всей вероятности, скоро отправят на фронт. Сейчас же, на время уборочной, райком партии направил меня в ваш сельсовет.

– Вы, товарищ Тихонов, как Давыдов[198], приехали у нас порядки налаживать, – не удержалась я от сравнения.

– Нагульнов и Давыдов – те хоть были настоящие герои, а я кто? – улыбнулся он. – На быках пахать и то не способен.

– Но смотрите, время-то как похоже опять на то, что описывал Шолохов, – не унималась я. – И банды снова….

– А может, ещё и похуже! – мгновенно посерьёзнел Тихонов. – Ладно, девчата. Потом поговорим, когда свободнее будет. Заболтался я с вами, в два мне надо быть в сельсовете, – он посмотрел на часы. – Ну, бывайте здоровы! Я поехал!

С раннего утра до поздней ночи мы убирали горох, клевер. Народу было много, но одни женщины и подростки. Когда становилось грустно, кто-нибудь из девчат затягивал: «Бела кофточка на мне, кавалера дайте мне. Кавалеры на войне, гуляйте девушки одне», – не успевали замолкнуть последние строки, сразу же подхватывали следующую: «Ягодиночка в окопах, его белое лицо. Навалился на винтовочку, читает письмецо!» – петь мы могли долго, запас частушек был неиссякаем.

Вооружённые автоматами бандиты ещё долго скрывались где-то в лесах. Не обошли стороной они и нашу Калиновку.

У нас была коза Юлька, настоящая егоза, со стадом ходить не любила, а покасть была ужасная – в любой огород заберётся. Отец привязывал её на длинную крепкую верёвку за огородом, где она могла вдоволь пощипать молодой травки. И вот в один день, когда все работали в поле, в нашем доме побывали «добрые молодцы». От Юльки осталась одна голова в кустах да копыта. Прихватили с собой ведро, отцову рубашку и кальсоны. У Комаровых забрали соль и булку хлеба.

Из райцентра приехала милиция, и напали было на их след, но в перестрелке у речки Полянки опять был убит милиционер, а банда скрылась в лесу.

Жить стало страшно.

Как-то раз Фёкла, старушонка из Пахомовой, пошла в лес по ягоды и встретила там вооружённых до зубов мужиков.

– Есть хлеб, бабка? – обратился один из них.

– Нету, сынок, – старуха вытерла слезящиеся глаза и поставила ведро с земляникой на землю.

– Тогда ягоды давай!

– Пощадите, бога побойтесь! Вить у меня дома-то пятеро голодных внучат. Я целый день собирала. Сама с голоду пухну!

– Замолчи, старуха, пока жива! – зло произнёс бандит, схватил ведро с ягодами и ушёл в лес.

«Ведь в лесу же, гады, бегают, неужели самим для себя ягод не набрать? – возмущались люди. – Обязательно надо напугать старушошку. Такие, говорит, хари выкатились из леса. Им бы робить да робить или на фронте воевать!»