Август. Жара. Женщины жнут серпами рожь. Суслоны, точно солдаты на параде, стоят ровными прямыми рядами. Красота! Изнемогшие от жары, ребятишки разбежались по колкам искать грибы. Бабы, утираясь белыми головными платками, собрались у трёхведёрной бочки с водой.

Из-за дальнего леса показались два ворона, подлетели, покружились, сделали разворот над полем, и один из них громко каркнул.

– Ой, бабы, не добру! – Анна Корниловна, поднеся ладонь ко лбу, смотрела, как крупные чёрные птицы скрылись в бездонной голубизне полуденного неба. – Ворон – птица вещая. Сердце всё выболело. От Петрушки давно письма нет, да и от Якова тоже. Маремьяна, когда последнее-то письмо было? – спросила она сноху.

– Да уж третья неделя, – отозвалась та.

Женщины хотели уже расходиться по полю, но увидели, что едет повариха, а с ней на телеге Дуся-почтальонка.

«Бабы, обед и почта! – крикнула одна из женщин. – Кто поглазастей, поглядите, как там Дуська? Если весёлая, улыбается, значит, всё в порядке».

Но почтальонка не веселилась, нехотя поздоровалась, пряча глаза. И стала раздавать письма:

– Кузнецовой Маремьяне! Лютиной Шуре, Авдотье Черновой, ну и вам, тётя Афанасия.

– Ой, боже мой! Похоронка! – Афанасия побелела, жёлто-белый листок выпал из её трясущихся непослушных рук, медленно опустился на землю, никто из присутствующих не бросился его поднимать. Все смотрели на него с опаской, как на ядовитую гадину.

Афанасия тяжело нагнулась, подняла и невидящими от слёз глазами уставилась в извещение: «Ваш муж Кочурин Яков Захарович в бою за Социалистическую Родину, верный военной присяге, проявив геройство и мужество, был убит…»

Подбежали Афанасьины ребятишки. Старшая дочь Нюрка принесла матери воды. Она, как может, успокаивает мать, хотя у самой по лицу катятся слёзы. Дома у них ещё трое школьников: Толька, Надька и Полька. Восьмилетний Алька прижался к матери, гладит по голове, а сам ревёт в голос: «Мамушка милая, не реви, успокойся, у тебя же сердце больное. Может, всё это неправда, жив наш тятька?»

«Не надо уж так убиваться, – уговаривают бабы Афанасию, – вить война теперя, никто от пули не застрахован. За один год эвон уж сколь похоронок, а которые без вести пропали, чё же теперь делать-то, у тебя ведь дети, надо их как-то поднимать на ноги, об их подумай».

Самая удивительная черта характера женщин того времени – это то, что они не падали духом, не раскисали. И после того как получали похоронки на мужей и сыновей, не сидели без дела ни дня, ни часа. Так и теперь Кочуриной Афанасии предлагали побыть день дома с ребятами. Но она наотрез отказалась. «Что я буду дома-то делать, только реветь? На народе-то скорее забудусь. А завтра и остальных всех ребят в поле приведу, пусть помогают, хоть вязки к снопам делают. Отца теперь нет, а жить как-то надо. Пусть все робят!»

Прошло с тех пор, как я здесь написала последнюю строку, двадцать пять лет. Я уже старуха, мне семьдесят два года. Боже мой, как летит время! У меня взрослые внуки, два правнука, Алексей и Илья, чудесные мальчики. Что писать дальше? Чем закончить мне своё повествование? Похвастать нечем! Я ничего не добилась в жизни. И нечего мне оставить своим потомкам. А жизнь уже прожита и идёт к концу. Что ж поделаешь? Не по своей воле мы приходим в этот мир и не по своей уходим из него.

Будь моя воля, я бы никогда не пришла на эту землю…