Дом наш, как и прежде, продолжал жить своей размеренной жизнью. Иван Иванович по утрам надевал чёрный костюм, белую рубашку с галстуком, брал большой чёрный кожаный портфель и шёл в суд. Он уже опять был на должности адвоката. В модной шляпке и светлом костюмчике, звонко топая каблучками, спешила на службу хозяйка. Их дети были отправлены на всё лето в пионерский лагерь.

Женька страшно завидовала Вовке и Арику Черепановым, ей тоже хотелось побывать в лагере. Но дома её заставляли шить. Заказов на пошив одежды было очень много, и Михаил Иванович, стараясь успеть их выполнить вовремя, стал раздражительным и недовольным. Если Женька что-то делала не так, он попрекал её: «Одеваем тебя, кормим, а теперь ведь война…» Почти всегда после таких нареканий Женька плакала, а потом, проревевшись, громко затягивала одну и ту же тоскливую песню: «Ах, зачем я на свет родилася, ах, зачем меня мать родила. Лучше б в море меня утопила, чем в приютскую жизнь отдала. Вот умру на сиротской постели, похоронят меня кое-как. Гроб сколотят из старого тёса и наденут приютский халат…»

Сколько в её голосе слышалось обиды, скорби и одиночества.

«Черепановы ребята каждый год ездят в пионерский лагерь, а я вот ни разу не бывала! – жаловалась Женька, тоскливо вздыхая. – А летом вот ещё ребёнок будет, нянчить придётся».

Прошёл год, а от Михаила Власовича никакой весточки, ни в живых, ни в мёртвых не числится.

Константин сообщил, что после защиты диплома его сразу же призвали в армию курсантом Вольского военного училища химзащиты.

Из деревни тоже получили письмо. Писала мама: «Живы, здоровы. Галя уже привыкла к нам, играет. Бабушка Сусанна присматривает за ней. Мне самой некогда, целые дни на работе. Отец назначен на должность председателя колхоза. Так и живём. Жизнь наша вам известная. От Сергея Андреевича похоронка, но мы бабушке ничего не говорим, чтобы её не расстраивать. Писать много нечего, да и некогда. Ваша мама».

– Галя-то, поди, там скучает? Плачет, играть ей не с кем? Поди, её там обижают? – ноет Люба.

– Чем переживать так да скорбеть, не возила бы её туда, а тут устроила в ясли! – не выдержала я. – У мамы там столько работы, зачем ещё ей эту обузу навязывать?

Люба смолчала. Но мы с ней некоторое время не разговаривали. Мне так и хотелось плюнуть на всё и уйти куда глаза глядят. Мне надоело всё до чёртиков. И должность прислуги и водоноса.

Как только наступили тёплые дни и своенравная во время половодья река успокоилась, нас отправили на сплав заготовлять дрова. Мы вчетвером, три санитарки и одна сестра, баграми вытаскивали из воды брёвна, распиливали, затем из-под берега поднимали чурки и грузили на телегу. Потом во дворе консультации всё это разделывали и складывали в поленницы.

– Маруся, підемо[193] до нас, – обратилась ко мне Нина Ясинская.

– Зачем? – я отложила топор и с удивлением посмотрела на Нину.

– Я тебе з братом Сашею познайомлю, він ще не одружений, молодий. Я тут недалеко живу, по Першотравневий[194].

Я уже знала, что к Нине приехал брат. Она сначала обрадовалась его приезду, ликовала, но в последнее время стала приходить на работу грустная, с заплывшими от слёз глазами.

Мне трудно сказать почему, но я пошла с ней. Наверное, просто из любопытства посмотреть, где она живёт и что у неё за брат.

Она привела меня к покосившемуся непривлекательному приземистому домишке, маленькие оконца первого этажа которого почти полностью вросли в землю. Крохотный двор был засажен картошкой.

Нина открыла небольшую дверцу, и мы, низко наклонившись, чтобы не удариться о дверной косяк, зашли в тёмную, сырую, похожую на склеп комнату. В ней стоял голый стол и железная широкая кровать. На кровати в военной гимнастерке лежал мужчина лет тридцати, одутловатый, белобрысый и некрасивый. На грубо сколоченной некрашеной скамейке сидела большеносая старуха и рубила сечкой в корытце свекольную ботву. Я поздоровалась, но старуха не обратила на меня никакого внимания. Сесть было некуда. Наконец, Нина убрала какой-то хлам с единственного расшатанного стула, и я села. Мужчина встал с койки, заспанный, босой, в гимнастёрке без ремня, в брюках галифе с болтающимися внизу штанин вязками.

Мне было смешно и досадно. Я встала, чтобы уйти, но Нина не отпускала. «Почекай[195], – просяще сказала она, – чай закип̕ятимо»[196].

Я не знала, что ответить на её предложение, и только-только нашла слова для вежливого отказа, как дверь с грохотом распахнулась и в неё с шумом и рёвом ворвались мальчик с девочкой и стали друг на друга жаловаться. Оказывается, они, не дожидаясь матери, бегали в магазин и, отоварив карточки, выкупили хлеб. Привесок по дороге незаметно съели, да и остальной кусок изрядно ощипали. А теперь, перебивая друг друга, принялись объяснять бабушке и матери, кто из них сколько съел хлеба:

– Это Галька виновата! Она первая откусила!

– Нет! Мама, врёт он! Это он первый! И набил меня!

Я, пользуясь удобным моментом, сказала «До свиданья!» и вышла, оставив эту семью разбираться, кто же виноват, что привесок был съеден.

«Зачем я пошла? – задала я себе вопрос. – Знакомиться с этим лодырем? Зачем он мне? – И такое зло меня взяло на этого трутня, – война, гибнут на фронте наши солдаты. А тут! Откуда это чудо взялось? Почему не на фронте? Может, он дезертир?» Но по мере того, как я удалялась от этого дома, злость куда-то ушла. «Чёрт с ним, – решила я. – Тут и кроме него таких бугаев ходит предостаточно. Интересно, почему они все в тылу? Женщин, молодых девчонок гонят на фронт! А эти? Воевать, так всем воевать! Вон какие хари отъели, а другие должны за них страдать?»

Ещё раз про себя крепко чертыхнувшись, я пошла домой. Уже на подходе к дому я услышала, как Женька печально выводит песню: «До шестнадцати лет не влюблялась, точно роза в саду я цвела, а с шестнадцати лет я пропала – и курила, и водку пила».

И на меня напала такая тоска, что на глазах выступили слёзы. «Я совершенно одинока, – прошептала я, остановившись на крыльце, рассматривая холодное бескрайнее, усыпанное звёздами небо, – у меня нет даже подруги. Совершенно не с кем поговорить… Как же хочется в родную деревню! Хотя бы на миг, на мгновение, увидеть дом, родителей, вдохнуть воздух, настоянный на аромате цветущих трав, насладиться незабываемым вкусом колодезной воды».