Первый день нового, 1942 года ничем не отличался от остальных рабочих дней военного времени, но люди, стараясь хотя бы немного забыться от каждодневного, ежечасного давящего чувства приближающейся беды, с улыбками поздравляли друг друга с Новым годом, желали счастья, благополучия, всеми силами стараясь делать вид, что войны никакой нет и мужья, братья и сыновья не воюют на фронте.

– Вот бы в Германию пробраться да Гитлера убить! И войне конец бы был! – вдруг раздался громкий возглас, оборвавший, как по команде, все новогодние пожелания.

– Если бы в одном Гитлере дело было, – чуть слышно прошелестел в мертвенной тишине голос детского врача Юдифи Львовны.

– А вот, говорят, если проклинать человека долго, то он умрёт лютой смертью. Я ещё это от бабушки слышала. Бывает ли такое? Ведь Гитлера теперь весь мир проклинает. Не правда ли?

– Может быть, и бывает, – рассеянно сказала Юдифь Львовна, – всё равно придёт время, и он получит своё. Наступит возмездие: и Гитлеру, и всем его приспешникам… – Резкий стук в дверь прервал фразу на полуслове. – Кто там? – Юдифь Львовна повернулась лицом ко входу.

– Здравия желаю, товарищи женщины! – поздоровался мужчина в военной форме. – Кто у вас медсёстры Буланова, Пахомова и Устинова? Получите повестки.

– Устиновой и Пахомовой нет! – ответила Юдифь Львовна. – Они работают патронажными сёстрами и ходят по адресам, а Буланова сейчас в инфекционном отделении. Её вызовут.

– Что случилось? – подбежала раскрасневшаяся Буланова.

– Повестка в военкомат! – отчеканил военный. – Прибыть завтра к восьми утра!

– Ну вот! А я что говорила? Без меня всё равно победы не будет! Так и знайте!

Через два дня мы провожали наших девчат на фронт, Елена не унывала, а может, делала вид.

– Ну, девки, прощайте! Не забывайте нас! А уж я постараюсь – или грудь в орденах, или голова в кустах. И непременно с победой! Только ждите!

Вечером 5 января я отвела свою сестру Любу в роддом. Рано утром чуть свет побежала проведать, мне сообщили, что она в три часа ночи родила сына. На восьмой день Любу выписали. Я их встретила, и мы понесли домой Николая, так Люба назвала новорождённого сына.

Теперь у нас появился новый жилец, который выставлял свои требования на первое место, добиваясь всеобщего внимания пронзительным рёвом, не давая нам покоя ни днём, ни ночью. Может, ему было холодно, так как дрова давно закончились и печь мы топили торфом, от которого было больше золы, чем тепла? Мне не раз приходилось идти на торфяник, долбить ломом смёрзшиеся пласты.

Николай Михайлович Шалимов, несмотря на невзгоды, рос, креп, развивался и даже прибывал в весе. Постепенно привык к холоду, видимо, смирился, как и все мы, с трудностями военного времени.

С трудом, буквально пройдя по лезвию ножа, мы дожили до весны.

Только чуть стаял снег, все люди от мала до велика вышли с лопатами вскапывать землю под картошку и овощи. Каждый клочок земли был задействован, везде был посажен картофель: на газонах, в палисадниках, в канавах.

У наших хозяев когда-то был большой сад. В нём росли старые-престарые корявые яблони, за которыми давным-давно никто не ухаживал, между деревьями буйствовали заросли крапивы и репейника. Ивану Ивановичу, который к этому времени уже прибыл из Тагила и был дома, пришла блестящая мысль выкорчевать яблони, очистить от мусора сад и сделать огород.

За время работы в саду я подружилась с ним, и он поделился со мной многими эпизодами из своей судебной практики. Тогда же он рассказал о серийной убийце Павле Павловне Вагановой и о многих других уголовных делах, даже порой самых невероятных.

В старой телогрейке, в отгорелой фуражке, в кирзовых сапогах Черепанов стал похож на простого деревенского мужика. Я даже насмелилась и попросила у него что-нибудь почитать, и он вручил мне несколько номеров журналов «Судебная практика» и «Судебная медицина», сказав при этом: «Держи, может, найдёшь что интересное».

В перерывах между домашними заботами я урывала минутку-другую и запоем читала. Я где-то там, на седьмом небе. И я уже вижу себя в аудитории среди студентов юридического института. Как в мечтах можно высоко взлететь! Но, как говорится, чем выше взлёт, тем хуже падение. «Опять сидишь за книгой! – кричит на меня Люба. – Ребёнок ревёт, а ей и горя мало! Оглохла ты, что ли?» Вмиг я возвращаюсь к мрачной и безрадостной действительности. Ни института, ни аудитории, ни студентов. «Что я собой представляю? – со вздохом откладываю журнал в сторону. – Мне ли мечтать, глухой деревенщине, окончившей всего лишь семилетку?»

Весна – самое голодное, тяжёлое время. Мне всего семнадцать лет, а я люто ненавижу весну. Для кого-то она ассоциируется с любовью, с пробуждением природы, пением птиц, а я вспоминаю животный, дикий голод, от которого кружится голова и темнеет в глазах. Что такое голод для семнадцатилетнего? Это, по-моему, самое страшное! Голод! Вообще для каждого, но для подростка это ужасно, и потом на сытый желудок это не объяснишь, не опишешь…

Любе выделили от лесхоза восемь соток земли, да и мне от консультации сотку. Закончив работу, я тороплюсь домой и сразу же бегу на поле и до умопомрачения копаю. После захода солнца я плохо вижу, должно быть, «куриная слепота» от нехватки витаминов. Но я всё равно копаю. Назавтра, когда будет светить солнце, я снова перекопаю это место, но теперь хоть как, лишь бы вперёд, скорее! Люба копает тоже, хотя силы у неё совсем нет. Она жалуется мне на свою горькую судьбу, вспоминает доброе мирное время. Я молча слушаю и не слышу, я отупела, мне всё безразлично. Я упорно копаю твёрдую, точно камень, землю, мне не хочется расходовать последние силы на пустые разговоры.

Картошки на еду у нас уже давно нет. На семена идут срезки, глазки и ростки. Когда уже становится совсем невмоготу, я молча валюсь на межу и жадно выискиваю, что можно съесть. Но щавель или что-то другое съедобное давно уже собрано и вырвано с корнем. Я так же молча снова поднимаюсь, плюю на свои шершавые занозистые ладони и беру лопату. Мозоли на моих руках уже превратились в наросты. Руки страшные, жилистые и не отмываются от грязи. Всё время с землёй, а мыла нет.

Совсем недалеко от нас находится участок Чебоксаровой Александры Ивановны. Это женщина лет тридцати восьми, с седыми висками, очень деятельная, бойкая и громогласная. В лесхозе работает какой-то служащей. Она мне нравится за её житейский опыт, практичность и прямоту. Помню, как она ворчала на Любу, когда та родила четвёртого ребёнка, выговаривала ей: «Ну уж какая ты, Люба?! Или смирённая, или ещё как сказать? Нет чтобы со мной посоветоваться, ну сама подумай, война, зачем тебе ещё один рот? Это горе. Ведь у меня столько знакомых врачей, сделали бы в больнице медицинский аборт. Это совсем не страшно! Что думаешь, если бы мне всех рожать? С большой семьей и в мирное время трудно, а тут война. Нельзя же к этому делу относиться так беспечно и бездумно. Ведь всем было ясно, что война вот-вот начнётся».

Но теперь, когда ребёнок родился, Александра Ивановна от всей души жалеет Любу, заботится и помогает чем может. И если прибегает на минутку на наш участок переброситься парой слов, спрашивает:

– Обе копаете сегодня? А с кем же у вас малыш?

– Да пришлось Валю с ним оставить, да и Вова в садик не пошёл.

– Ой, Люба, что ты делаешь? Какая надежда на семилетнюю да на пятилетнего?! Спички-то хоть убрала, а то не ровен час беды наделают? Знаешь что? Устраивай Коленьку в ясли и иди к нам хотя бы техничкой, а потом подыщем что-нибудь получше. Зато дровами будешь обеспечена.

– Лето идёт, от груди отнимать его нельзя, а к зиме я его в деревню отправлю, – вздыхая, отвечает сестра.

– Люба, иди домой, к детям, – я отправляю её пораньше домой и остаюсь на поле одна. А потом, когда стало совсем темно, я, до полусмерти уставшая, голодная, грязная, топая кирзовыми сапогами, плетусь по улице Спорта с лопатой в руках.

Из сквера раздаётся смех, девичий визг, бренчание гитары, гармошка, песни. По тротуарам прогуливается молодёжь – нарядные, красивые девушки в ладных туфельках на каблучках под руку с военными. На лавочках воркуют пары. Весна – пора любви, но не для меня…