Ольга Михайловна, сидя с нами на кухне, с горечью рассказывала о тяжёлой доле Ивана Ивановича: «В такие-то годы отправили работать на военный завод в Нижний Тагил, – озабоченно сетовала она, – живёт в общежитии, работает в литейном цехе, готовит формовочную смесь, пишет, что таких лишений не испытывал даже во время войны, когда оказался в русском плену, и такой работы не пожелал бы злейшему врагу».

Общая беда сближает, и Ольга Михайловна стала проще и ближе к нам, квартирантам, мы разговаривали, делились своими переживаниями, старались помочь друг другу. В один из вечеров Люба рассказала Ольге Михайловне насчёт меня, и на следующий же день я была устроена на работу санитаркой в детскую консультацию, в которой наша хозяйка работала заведующей. Она взяла мой паспорт и поставила штамп «Принят», хотя об увольнении печати не было.

– Ерунда! – сказала она. – Неужели я с руководством техникума, в случае чего, не договорюсь!

Санитарок в консультации было трое: Щитова Тася – моя непосредственная начальница, женщина лет сорока, Нина Ясинская, лет тридцати, и я. Нам вменялось в обязанность поддерживать чистоту, топить печи, обеззараживать шприцы и хирургические инструменты.

С Ниной я подружилась сразу, женщина она была простая, без ехидства и каверз, жила до войны где-то под Харьковом.

– Ты, Маня, грамотная? – как-то спросила меня Нина.

– Окончила семилетку, – гордо ответила я, аккуратно раскладывая шприцы на подносе.

– Так чого ти пішла сюди? – продолжила Нина, от волнения переходя на украинский язык. – Було б у мене сім класів! Та я б в життя з цією гадюкою не працювала![186]– и она указала на Тасю, которая деловито прохаживалась по коридору.

– А куда мне деваться? Буду стараться, может, сработаюсь?

– До тебе влаштовувалася на це місце одна молоденька дівчина і, не витримавши причіпок Тасі, відразу звільнилася і пішла на завод[187].

Вечером, когда все пациенты ушли, я принялась мыть пол в инфекционном отделении и запела песню «Капитан, капитан, улыбнитесь!»

– Новая-то наша работница в боксе затворилась да песенки попевает! – ехидно улыбаясь, сообщила Тася.

– А тебе-то что, завидно? – одёрнула её бойкая на язык медсестра Лена. – Или обидно? Пусть поёт! Девчонка ещё!

– Ведь на работе-то нельзя!

– Почему? – резонно спросила Лена. И, чуть-чуть помолчав, видимо, вспоминая пословицу, закончила: – С песней и труд спорится!

Через несколько дней, проходя мимо сестринского поста, я стала свидетелем конфликта, начавшегося с жалобы молоденькой медсестры, которая с глазами, полными слёз, и трясущимися губами рассказала, что потеряла хлебную карточку. Она и сама не знала, где её вытрясла, не надеялась найти и ни на что не претендовала.

– Я знаю, кто украл у тебя карточку, – скривив губы, не удержавшись от соблазна очернить коллегу, категорично заявила Тася. – Это Ленка, больше некому!

– Ты, шкура, что врёшь на меня? Поймала? Да?! – тут же, прибежав из бокса, набросилась на неё Лена. – Да я тебе тёмную вечером сыграю и мозги вытрясу! Ты меня попомнишь, сука! – Ленку трясло от ярости. – Всю жизнь на порошках жить будешь! Я же медичка, я все больные места знаю! Ткну пальцем и навеки инвалидкой станешь! Житья от тебя нет санитаркам, а теперь и до нас добралась…

Тираде не было конца, много было сказано всяких разных слов, и Тася на некоторое время притихла. Она стала побаиваться бесстрашной и отчаянной Ленки: такая, пожалуй, ненароком и отомстить может. Ещё было свежо воспоминание среди медиков об одной такой «тёмной».

Была в то время одна злющая-презлющая старуха, Ворожева Вера Семёновна, уж хорошо бы врач, а так себе – средней руки фельдшеришко в вендиспансере, очень любила она всех подряд учить и воспитывать.

Бывают такие люди, давно уж на пенсии, а никому проходу не дают и с работы никак не уходят. Часто коллеги стараются не ссориться с ними, справедливо считая, что себе дороже, а они этим пользуются и паразитируют, высасывая всю кровь из коллектива.

Нашлись и у нас подхалимы, выбрали на свою голову такого кровососа в местком всей медицинской «епархии», а ей только этого и нужно было – должность ей дала право беспрепятственно ходить с проверками по всем больницам и поликлиникам.

Помню, работала я тогда ещё первые дни, приём был небольшой, сёстры собрались в коктории[188] и о чём-то судачили.

Никитина Фрося, в тот день дежурившая «на фильтре», прибежала как полоумная:

– Девки! Ворожева идёт!

Все разбежали по своим местам. Я спросила Ленку:

– Кто такая Ворожева? И почему её надо бояться?

– Это наш местком, а остальное позже сама узнаешь.

Ворожева вплыла в консультацию словно царственная особа – гордая, надменная. Прошла, заглянула во все углы. Специальной белоснежной тряпочкой потёрла, есть ли пыль на рамах боксов. Я подобострастно следовала за ней по пятам.

– Ты новенькая? – снизошла она до меня.

– Да, – несмело ответила я.

– Чистота неважная, рамы надо мыть с содой. Стёкла, чтобы блестели. Это отделение инфекционное, нужна особая чистота, о личной гигиене не забывай. И потом, температура довольно низкая. Почему? Две печки. Ой, да они чуть тёплые. Как же вы так топите?

– Дрова-то сырые да гнилые, – попробовала я оправдаться.

– Никаких скидок! Никаких скидок! Суши! Или ещё что. В общем, как хочешь! Но чтобы в отделении было тепло, хоть из дому неси. Завтра приду, проверю.

Она посмотрела на меня строгим взглядом и степенно поплыла дальше по коридору.

Так вот с этой самой Ворожевой осенью курьёзный случай вышел: ей кто-то «сыграл тёмную», когда поздно вечером она шла с партийного собрания. Снегу ещё не было, на улице тьма, и народу ни души. Вдруг из-за угла солдат с палкой. Шапку на глаза надвинул и давай молча охаживать Ворожеву палкой.

– Товарищ военный! Товарищ военный! – заверещала Ворожева. – Что вы делаете! Вы ошиблись! Ой! Ой! Ой! Помогите!

А кто? Все обыватели сидят по домам на десяти запорах. Война. Даже и собак нет нигде ни одной. А «товарищ военный» всё продолжает воспитывать…

У Ворожевой и очки в грязь слетели, а без очков она, как сова днём, ничего не видит. «Товарищ военный», натешившись, зашвырнул подальше берёзовый кол да и был таков. Попробуй найди. В Ирбите все мужчины военные.

Пришла наутро Ворожева в центральную поликлинику вся в синяках и расплакалась. Судили-рядили все врачи и сёстры, кто бы это мог быть. А как узнаешь? И порешили на том, что какой-то, наверное, из её же бывших больных чем-то был недоволен и решил так жестоко отомстить.

Потом, уже через много времени, мы узнали, как дело было, но молчали. И радовались в душе, что хоть немного этой злыдне да досталось.