Люба обрадовалась моему приезду и с порога засыпала меня вопросами:

– Как там Галя? Не плачет ли? Как бабушка Сусанна, родители?

Я как могла ответила Любе. От усталости и недоедания немного кружилась голова, и я сказала сестре, что очень устала и хочу спать. С трудом добралась до сундука, на котором обычно спала, приставила табуретку для ног, накрылась одеялом и закрыла глаза. Я долго лежала, а бесконечно белая равнина с чернолесьем, с горками, холмами, спусками, подъёмами так и стояла у меня перед глазами. Я долго не могла избавиться от этого видения. Наконец, забылась тяжёлым сном.

Утром мы с Любой пошли каждая по своим делам. Я в канцелярию медицинского техникума хлопотать об увольнении, а Люба в военкомат – делать запрос о муже.

Днём, перебирая в кладовке старое бельё, я нашла поношенное мужское демисезонное пальто из грубого дешёвого сукна, сильно потёртое и выгоревшее.

– Да это же пальто Константина! Он-то себе новое купил, а это у нас оставил, – вспомнила Люба. – Куда его ещё хранить? Бери, коли надо!

Я показала пальто Михаилу Ивановичу. Он посмотрел изнаночную сторону и сказал:

– Годится! Только выйдет тебе жакет, потому как рукава, полы, карманы пообтрёпаны, пальто не выкроить. Распори и почисти, подклад выстирай.

Я всё это сделала незамедлительно. И через неделю у меня был чудесный тёплый жакет, в котором и прошла вся моя молодость.

Михаил Иванович Черных – мастер своего дела. Потомственный портной. Талантливый человек. Он мог изо всякой ерунды, старых и разных по цвету и оттенку лоскутьев выкроить чудесное платье. Я, когда была у них в гостях, любила рассматривать Женькины наряды. У неё всё было комбинированное. Иногда даже трёх оттенков, но как подобрано! С каким мастерством и вкусом были пошиты её платья и пальто. И ничего не сделано с запасом на вырост, всё впору и по размеру.

Михаил Иванович был уже давно на пенсии, но по закону военного времени работал сколько-то часов закройщиком в мастерской – шил шинели и прочее военное обмундирование.

Я любила бывать в этой трудолюбивой семье, прибегала к ним каждый день не один раз. Когда Дуся стирала, я выносила грязную воду, полоскала и развешивала бельё и с великой радостью делала всю работу, какую бы ни просили.

Дуся плохо переносила беременность и всё жаловалась на здоровье:

– Много я абортов переделала, может, оттого так у меня спина сейчас болит. Ох, ни за что бы я теперь рожать не стала, если бы на завод не гнали. И брюхо это мне, как бельмо на глазу, как жёрнов на шее. Ни мне и ни мужу этот ребёнок не нужен. Да ещё и в войну.

Я молча выслушивала её недовольство и жалобы: что я могла сделать, чем помочь? У меня и у самой куча неприятностей. Я уже давно прокляла тот день и час, когда поступила учиться. К чему? Зачем? Где же был мой разум? На что надеялась?

У Черных работала швеей Анна Петровна Воронова – эвакуированная эстонка, добрая и славная женщина. Она жила здесь же, в маленькой комнате.

Как-то, остановив меня, она сказала:

– Ты, Маняша, и мне тоже воду носи, а когда будет надо, и бельё выполощешь. А я тебе к весне сарафанчик сделаю.

Жила она одна, всё время на работе, много ли ей воды надо, да и стирки тоже не лишка. Но зато к весне у меня был чудесный сарафанчик из розового ситца с красными цветочками. По подолу и на груди шла красная оборочка. Как я была счастлива! Глядя на меня, ликующую и сияющую после примерки обновки, радовалась и сама Анна Петровна. Ведь мне было всего семнадцать лет, и мне очень хотелось быть красивой и нарядной. Надену я, бывало, этот сарафанчик – и становится светлее вокруг, кажется, будто солнышко взошло…