Я удивлялась, глядя на Пашу: она, как бурундук, тащила всё, до чего могла дотянуться. Работая в столовой, она умудрялась каждый день воровать продукты и прятать их в чулане, надёжно запирая двери на замок. Раз в неделю к ней из Лопатковой приезжал отец, чтобы забрать то, что украла Паша.

Кроме продуктов она не брезговала списанными полотенцами, старыми халатами, шторами и скатертями. Всё это, ранее замызганное и засаленное, Паша так простирывала, что каждая тряпка становилась белоснежной.

У родителей Паши был большой добротный дом и полное хозяйство – корова, овцы и свиньи. Жили они хорошо, богато.

– Вот, к примеру, ваши робята чё теперь видят, кроме картошки? Да и той до весны вам не хватит, – причмокнув полными губами, самодовольно хвасталась Паша. – Мои робята ни за что картошку есть не будут! Молоко у нас только свежее парное пьют, хлеб у нас есть, центнер свиной тушёнки да бык двухгодовалый заколотый, картошки мы восемьсот вёдер накопали, а она вон уже к весне-то до трёхсот рублей ведро дойдёт на рынке. Мы уж и одёжы всякой наменяли на картошку-то, робят с ног до головы одели, себе шаль пуховую завела. Надо уметь жить-то!

Мы уже давно знали, что у Паши двое детей и что живут они хорошо, это тоже нам было известно. Ольга Михайловна иногда за завтраком говорила: «Опять у нас масло всё вышло. Съездил бы ты, Ваник, в Лопатково к Аксентию, да заодно бы ещё и медку прикупил».

Пашино счастье продолжалось недолго. В одно утро она прибежала с работы и спешно стала собираться, упаковала вещи и, ничего не сказав, ушла.

Вечером Женька мне сообщила: «Тётю Пашу ищет милиция. В вашу половину дверь закрыта была, они к нам заходили».

Дня через четыре приехала из Лопатковой Пашина мать, как помятая травушка, долго сидела на кухне, терпеливо дожидаясь прихода Ивана Ивановича. Потом они поднялись на второй этаж и вдвоём разговаривали в маленькой комнате. Через неплотно прикрытые двери были слышны слезливые причитания старухи: «Вы уж там похлопочите за мою-то дуру! Будьте нам отцом родным, Иван Иванович, а уж мы рассчитаемся с вами… Чё поделать с ей, ведь робят у неё двое, на нас навяжутся, а мы уж старики, да и бедность нас одолела. Не лишаться же нам коровы?»

Примерно через полгода Паша приехала в Ирбит, весёлая, задорная, как и прежде: «А у меня всё хорошо, и работа-то дома! Я тут уволилась, несподручно мне здесь. У нас открылась леспромхозовская столовая, так что я опять работаю у питания».

Нарядная, в новом платье и кофточке, расспрашивала о нашей жизни и хвасталась, рассказывая, сколько и по какой цене они продали картошки, какие выменяли на продукты новые вещи… И что свою семью она не морит, как некоторые…

Действительно, «кому война, а кому мать родна». Всегда находятся люди, которые паразитируют на боли, страданиях и лишениях своих соотечественников.

Взять хотя бы того же следователя Тушнолобова. Неприглядная история с его участием всколыхнула весь город.

Холодным декабрьским вечером сытый и довольный Тушнолобов ехал в санях. После поданной перед дорогой чарки настроение его было приподнятое, душа просила приключений и продолжения банкета.

– Но, родимая! – понукая лошадь, кричит Тушнолобов, подставляя морозному ветру разгорячённое быстрой ездой лицо.

Отдохнувшая лошадь с лёгкостью преодолевает снежные заносы, следователю кажется, что он летит над зимней дорогой, его дух захватывает от скорости, колючий снег, поднимаясь от копыт, слепит глаза.

– Тпру! Стой, проклятая! – натянув поводья, ругнулся Тушнолобов, заметив промелькнувшее тёмное пятно на обочине. Повернувшись, он тревожно всмотрелся в приближающуюся одинокую фигуру. «О, баба! На ловца и зверь бежит!» – радостно подумал он, разглядев белеющее в сумерках лицо молодой женщины.

– Куда, девица, путь держишь? – поедая девушку глазами, спросил Тушнолобов.

– Эвакуированная я, в город иду, – приостановившись, ответила путница, поправив котомку за плечами.

– Садись, подвезу! – великодушно пригласил он молодую незнакомку.

В дороге следователь почувствовал непреодолимое влечение, остановил лошадь и начал приставать к юной пассажирке, повалив её на дно саней и придавив сверху грузным телом.

– Чё делаешь? Отпусти! – испугавшись, закричала девушка. – Я в милицию жаловаться буду!

– Не ори! Я сам милиция! – рявкнул Тушнолобов.

– Помогите! Люди-и! – изо всех сил закричала девушка.

– Закрой пасть! – насильник, испугавшись, что кто-нибудь может услышать крик его беспомощной жертвы, стал ладонью закрывать ей рот.

Попутчица крутилась, пытаясь вырваться, но сил явно не хватало. Резко дёрнув головой, она смогла укусить своего мучителя за руку.

– Стерва! – ругнулся следователь и, схватив девушку за шею, стал её душить.

Лицо несчастной покраснело, она пыталась вдохнуть хотя бы маленький глоток воздуха, но ей это не удавалось. Глаза девушки расширились в безумном молчаливом крике, но всё было тщетно. Тело, в последний раз содрогнувшись, обмякло.

– Сдохла, тварь, – прошипел Тушнолобов, разминая затёкшие пальцы.

Затем выбросил убитую из саней и оттащил подальше от дороги, забросал снегом и уехал, надеясь на то, что девушку искать никто не будет.

Но ведь не всегда получается так, как планирует преступник. Уже на следующее утро окоченевший труп был найден проезжавшими мимо колхозниками.

Помню, как Черепанов Иван Иванович был возмущён этим неблаговидным поступком своего коллеги: «Вот же дурак! Теперь того и жди, что область займётся этим делом и будет чистка! Эх, полетят наши головы!»

Впоследствии проверка, видимо, действительно была. Черепанову, как бывшему подданному Австро-Венгрии, неблагонадёжному, по мнению властей, иностранцу, предложили уволиться и незамедлительно отправили в трудовую армию на военный завод в Нижний Тагил.

Ещё одно гнусное преступление произошло в то же время на улице Ленина, через квартал от дома Кондаковой. Некая Анастасия Лачимова, домовладелица, хозяйка собственного дома, приняла к себе сожителя, заведующего продовольственной базой Илью Койнова, и сразу же после этого открыла подпольный магазинчик по продаже спиртного и продуктов.

Всё шло как по маслу года два, гешефтмахеры[183] богатели с каждым днём. И быть бы им к концу войны миллионерами, но тут вышел досадный случай. Во время грандиозной попойки, которые периодически организовывала на своей квартире Лачимова, её сожитель убил поленом инженера мотозавода Антонова. Причём полено, ставшее неким сфорцандо[184] при заключительном аккорде, подала сама Лачимова. Когда гостеприимные хозяева удостоверились, что Антонов мёртв, вдвоём вытащили тело на проезжую часть дороги, надеясь, что труп переедет машина, а сами со спокойной совестью пошли пьянствовать дальше.

Была поздняя осень. Ночи тёмные. Освещения на улице не было, в домах светомаскировка – тьма хоть глаза выколи. Возможно, если бы произошёл этот случай в нынешнее время, то убитого могла переехать какая-нибудь машина и всё бы стало шито-крыто, но автомобилей в то время было очень мало, и в итоге на бесхозный, ещё не успевший окоченеть труп наткнулся припозднившийся прохожий.

В результате опроса свидетелей милиция быстро узнала, что Антонов принимал посильное участие в пьяной вечеринке Лачимовой.

Был суд – Илюше Койнову дали десять лет, а саму Лачимову не посадили. «Откупилась, стерва! – ругались бабы. – Наши дети с голоду пухнут, мужья воюют с фашистами! А тут…»

Жена инженера Антонова долгое время горевала и плакала, оставшись одна на чужбине с тремя детьми: «Лучше бы уж он погиб на фронте! – говорила она. – И зачем он получил бронь, и мы поехали в эту дыру? Что я скажу детям после, когда они вырастут?»

Война, словно поле, усеянное трупами, хорошая пожива для стервятников. Сколько всяких кладовщиков, начальников ОРСов[185], заведующих столовых крепко нажилось в эту войну? А сколько развелось спекулянтов и всякой прочей сволочи? Богатый ещё больше богател, бедный трудяга ещё больше беднел…