Утром я подняла детей, покормила и отвела их в детский сад на улице Урицкого, затем бегом на учёбу. Только пришла с занятий, Иван Иванович заставил меня вытирать пыль и мыть полы, пока нет дома Ольги Михайловны. Ковры, матрацы и одеяла мы выбивали и вытряхивали вместе с ним. Наконец-то я вымыла пол на втором этаже, в комнатах, где жили хозяева. С уборкой было покончено. Оставалось только принести воды для умывания и стирки. Воды на нужды жильцов уходило много – каждый день требовалось более десяти вёдер. По причине того, что колодец во дворе был забросан разнообразным мусором, благодаря баловству младших Черепановых – Вовки и Арика, за водой приходилось ходить очень далеко – летом к колонке на улице Революции, зимой чуть ближе – к реке. Не успела я принести воды, как надо бежать в детский сад за детьми. Торопилась, но в детский сад опоздала, встретила детей по дороге. Хорошо, что Валя помогла Володе одеться. Привела домой – дети голодные, хотят есть. Оставляю детей одних и бегом за хлебом. Очередь страшная – хлеба всё ещё нет. Как быть? Я занимаю очередь и возвращаюсь проведать детей, как бы они чего не натворили. Бегу снова в магазин, жду. Наконец-то привезли хлеб, сырой, горячий, земельного цвета.

Хлеб в магазине принимают от возчика, долго, тщательно взвешивают и пересчитывают буханки. Буханки по счёту все, но вес не сходится. Хлеб в дороге остыл и стал легче. Продавец на второй раз всё пересчитывает и расписывается в ведомости. Наконец, лотки с хлебом принесли к прилавку. Покупатели внимательно и недоверчиво смотрят за стрелкой весов, как бы не обвесили. Судорожно заворачивают хлебный ломтик в тряпочку и кладут его подальше в сумку или за пазуху. Боязливо поглядывая по сторонам, прячут хлебные карточки, потеря которых приведёт всю семью к голодной смерти.

Хлеб почему-то стали привозить поздно – осенний день короток, быстро темнеет. Под покровом ночи в городе участились «налёты» на одиноких пешеходов, особенно пожилых, которые возвращаются из магазина. В городе говорили, что это нападают и отбирают хлеб у женщин, старух и ребятишек трудармейцы, пригнанные работать на заводы. Хозяева частных домов, опасаясь грабежей, стали делать на окна ставни с железными пробоями, на двери вешали всевозможные запоры, замки и задвижки. Черепановы тоже боялись разбоя, и всем жильцам было строго наказано ни в коем случае не пускать во двор посторонних.

Дождавшись своей очереди, я купила хлеба и быстрым шагом направилась к дому. Заметно похолодало – под ногами похрустывал снег. Калитка в ограду была уже закрыта изнутри. Пришлось стучать в окно первого этажа, в квартиру Черных. Выбежала Женька, спросила: «Кто там?» Я отозвалась и была впущена во двор.

Ребятишки мои играли. Валя догадалась влезть на стул и включить свет. В квартире было холодно, и я побежала в сарай, чтобы принести дров и затопить печку-голландку. Принесла дрова и что я вижу? Ребята руками ломают хлеб и едят его всухомятку. Я и сама ещё ничего не ела и тоже не удерживаюсь: ем кусок липкого, как тесто, хлеба на ходу.

С трудом мне удалось растопить печь. Ставлю на неё чугунок с картошкой в мундире, но тут гаснет свет. Свечи, что случайно сохранились от мирного времени, уже давно сожжены, керосина нет. Ребята в темноте начинают хныкать, особенно Вовка. Я прижимаю ребятишек к себе, начинаю вспоминать давно забытые стихи и сказки.

Картошка сварилась. Я чищу её перед печкой на тарелке, вот только соли у нас осталась самая малость. Но тут протопилась печка, и стало совсем темно. Вовка заревел: «Надо маму!» Разделись в темноте и, нарушив весь порядок, легли все втроём на большую кровать. Прижавшись поплотнее друг к другу и укрывшись одеялом, мы согрелись и долго ещё лежали. Я рассказывала сказки. Дети уснули.

Я встала, закрыла плотно трубу.

– Может, всё же загорится свет? – думала я. – Как же уроки учить?

Но свет так и не загорелся. Я выглянула в коридор – в кухне было темно, Паша ушла дежурить в столовую. У хозяев чуть брезжит свет в большой комнате.

– Наверное, горит керосиновая лампа, ребята учат уроки, и сами они сидят вокруг стола, – позавидовала я. – А если попроситься к ним? Нет! – Я тут же гоню эту мысль. – Дети спят. А вдруг они в темноте проснутся и испугаются? Что делать? Нет уж, лучше подождать, пока загорится свет.

Увы, но в эту ночь свет так и не дали. Я ещё долго слышала, как у Черных стучат машины, ходят, разговаривают, смеются, Женька поет: «В далёкий край товарищ улетает!»

Я лежала и думала:

– Мы живём хуже всех. А почему так? Вот у Черных есть керосин, они ведь его как-то достают, хотя он с первого дня войны в магазинах не продаётся. Он теперь у спекулянтов на вес золота… Соль и мыло тоже. Как же жить нам дальше, если затянется война? Хлеба с октября месяца иждивенцам дают двести пятьдесят граммов, детям и учащимся – триста. Это как раз поесть один раз. Откуда же у людей берётся мука? Дуся вон всё время стряпает картофельные шаньги или блины. У Ольги Михайловны тоже питаются неплохо, лишь мы живём на одном пайке. А что делать, когда кончатся дрова?

Мне только исполнилось семнадцать лет, а я чувствовала себя древней старухой – тяжёлые мысли, раздумья о том, как жить дальше, не покидали меня ни на минуту.

Какая же неведомая сила пригнала меня сюда, в этот негостеприимный город из родной деревни, из своего уютного дома, где всё близко, под рукой – и колодец, и огород, и дрова? Нет, я совсем не городской человек. Мне бы только жить в деревне да работать на земле. С этими невесёлыми думами я забылась в коротком сне.

Электричество так и не дали до завтрашнего дня. Энергия нужна была военным заводам, которые, как грибы после дождя, росли в Ирбите с первых месяцев войны.

Наутро я отвела детей в садик. Потом пошла на уроки с невыученным домашним заданием. Мне в тот день ужасно не везло. По хирургии я на первом же уроке схватила двойку, по терапии отвечала наугад. Учителя словно сговорились терзать меня весь день. На физкультуре девочки хихикали над моими безразмерными рейтузами, которые я стянула у Любы из чемодана. Настроение моё упало ниже уровня океана. Следующий урок – латынь, и конечно же, меня вызвали к доске. Я не смогла ответить на вопрос, и учитель заслуженно поставил мне «кол». Но, как говорится, беда не приходит одна. Вечером, когда я пришла в детсад, воспитательница мне сказала: «Вашего мальчика вырвало после обеда, у него температура 37,3. Завтра не приму, идите к врачу». Вовка действительно был какой-то вялый, бледный. Мы пошли домой, он то и дело хныкал, отставал и просился на руки.

Вечером он не стал есть, поднялась температура до 38, его опять стало рвать. Жаловался, что болит живот и голова. Я позвала Ольгу Михайловну. Она пришла, послушала, посмотрела, сказала, что утром больного навестит сама. Заглянул и Иван Иванович, заправил нашу лампу керосином, на случай, если опять погасят свет.

Ребёнку стало хуже, я просидела у его кроватки почти всю ночь. Пробовала было учить уроки, но мысли мои были далеки от ученья. Я плакала от бессилия и молилась, чтобы Вовке стало получше. Как бы я хотела видеть его здоровым, пусть бы он даже баловался и надоедал. Это для меня было бы сейчас самым большим счастьем, лишь бы только не болел! Я всю ночь смотрела на осунувшееся бледное личико с синевой под глазами, на вяло опущенные детские ручонки. Поила с ложечки чаем, подавала лекарство.

К утру жар понемногу начал спадать. Я с нетерпением ждала прихода Ольги Михайловны, прислушиваясь к каждому шороху. Наконец-то раздался стук её каблучков:

– Ну, как наш больной? Спал? – взяв в руки стетоскоп, спросила хозяйка.

– Ночью ему было плохо, а к утру стало получше, – устало ответила я.

– Валю не води сегодня в садик, а вечером я зайду, – озабоченно сказала Ольга Михайловна, закончив осматривать Вову.

Она аккуратно собрала свои медицинские аксессуары и вышла из комнаты, плотно закрыв за собой двери.

Я не могла оставить детей одних и первый раз не пошла на занятия. Истопила печь, как могла приготовила обед, ведь ребятишек надо чем-то кормить, а кроме картошки, горсти пшённой крупы и куска чёрного хлеба ничего не было. На рынке у спекулянтов можно купить всё, но где взять такие бешеные деньги?

Решила порадовать больного киселём, но для его приготовления нужен был сахар. Я пошла попросить его взаймы у Черных.

Дуся мне протянула маленькую стопочку, наполненную грязно-жёлтым сахаром:

– Ты что, девка, дома-то?

– Да как же я уйду и оставлю больного? – бережно, боясь просыпать, я взяла сахар.

– Вот что, дорогуша, тебе тут шибко будет трудно, если ещё одного родит сестра-то, не жизнь, а малина будет! А вот бы бог прибрал этого… Да и того бы рожать не надо, хоть бы двое, всё же не четверо.

Я уж хотела отдать ей песок обратно, но ничего не сказала и пошла. Сахар был мне нужен теперь позарез. Я принесла его домой, осторожно высыпав из кулёчка на блюдце. Валя уж тут – подбирает тонкими, как тростинки, пальчиками малюсенькие сахаринки. Я вроде и не плачу, но по щекам сами по себе катятся слёзы. Слишком непосильное горе на меня свалилось. Что делать? На моих глазах умирает человек, а я бессильна!

Запавший животик ребёнка судорожно подёргивается, его поминутно рвёт уже одной водой. Вторые сутки маковой росинки во рту не было. Господи, помоги!

Я пошла за советом к Паше. Всё же женщина постарше меня, и у неё двое детей, что-нибудь да подскажет.

– Сыпи, – спросила Паша, – никакой нет? А Ольга Михайловна что говорит? Может, просто отравление, что-то поел несвежее? У меня у Лидушки было так же, ничего, прошло. Вот бы клюквы или брусники где достать, ему надо что-то кислое дать. На рынке есть, наверное, ягоды-то, но ведь дорого. А ты уж шибко-то не переживай, маленькая мама! Всё пройдёт! Не горюй!

– А ведь, верно, Паша! – воскликнула я. – Побегу я к дяде Егору, попрошу у него смородиновое варенье!

Варенья мне дали целый стакан, и я, радостная, побежала варить кисель.

Выздоравливал Володя очень медленно и долго. У него вообще был слабый кишечник, частые поносы. Прошло много дней, прежде чем он стал вставать и играть. Всему виной было плохое питание.

Каждую минуту, каждый миг мне сверлила голову одна и та же мысль: «Что делать? Продолжаться так вечно не может. Чтобы выжить, нужно устраиваться на работу…»